Ты похищена пришельцем! - Элисса Тир

Ты похищена пришельцем!

Глава 1

День сурка из слез

Плач начался ровно в два ночи. Пронзительный, требовательный, будто кто-то вкручивал отвертку прямо в висок. Варя даже не открывала глаз. Рука, жившая отдельной жизнью, уже тянулась к люльке. Другая рука нащупывала пустышку на тумбочке. Она промахнулась, смахнула на пол книгу по грудному вскармливанию, нашла наконец холодный силикон.

— Тихо, тихо, солнышко, — прошептала она хриплым голосом, втыкая пустышку в рот Сашеньки. Плач сменился чавканьем, потом хлюпающим всхлипом.

Варя приподнялась на локте. В щель между шторами пробивался тусклый свет уличного фонаря. Он выхватывал из темноты контур комода, гору сложенного, но не убранного детского белья, и ее собственное отражение в зеркале шкафа: бледное, с запавшими глазами и птичьим гнездом волос на голове. Два месяца. Всего два месяца. А ощущение, будто эта ночь длится вечность, и конца ей не будет.

Она встала, взяла сына на руки. Он был теплым, живым комочком, пахнущим молоком и детским кремом. Его крошечные пальцы вцепились в халат.

— Мама здесь, — сказала Варя, качая его. — Мама здесь.

Фраза звучала как заклинание. И как обман. Потому что «здесь» — это не место, где она хотела быть.

Но она, как и все прошлые дни, дожила до утра. А там и следующее утро скоро.

На кухне пахло вчерашней жареной картошкой и чем-то прокисшим. Варя одной рукой держала Сашу, другой пыталась включить чайник, не уронив пачку чая. Со стола на нее смотрели три немытые тарелки, чашка с коричневым ободком и кастрюля с пригоревшим молочным супом. Галина Петровна говорила: «Помою завтра утром, не лезь, ты и так замученная». Но «завтра утром» превращалось в «после обеда», а потом звучало: «Ой, Варенька, ты бы хоть посуду помыла, пока я с внучком гуляю. У меня спина болит».

Саша заворочался. Варя прижала его к плечу, начала ходить по узкой кухне туда-обратно. Шаг. Разворот. Шаг. Разворот. Спина ныла знакомой, въевшейся в кости усталостью.

— Ну что ты, а? — шептала она, и в ее голосе прорвалась слезливая мольба. — Ну что ты от меня хочешь? Я все уже отдала. Все.

Дверь на кухню скрипнула. Варя вздрогнула, инстинктивно выпрямилась.

— Опять не ворчит? — Галина Петровна стояла в дверях, закутанная в клетчатый халат. Ее волосы, уложенные на ночь в бигуди, с утра торчали гроздьями. — Ты его, наверное, опять перекормила. Или животик болит. Я же говорила, укропную водичку давать.

— Давала, — тихо сказала Варя, продолжая качать сына.

— Значит, мало. Или неправильно. Давай-ка его сюда.

Галина Петровна протянула руки. Варя на миг замерла, инстинктивно прижала Сашу к себе. Отдать — означало признать, что она не справляется. Не отдать — вызвать новую волну комментариев.

— Я бы сама…

— Отдай, отдай, не упрямься. Я ж помочь хочу!

Ребенка забрали из ее рук. Варя почувствовала внезапную, физическую пустоту. Руки сами потянулись вперед.

— Видишь, как у меня сразу затихает? — торжествующе произнесла Галина Петровна, укладывая Сашу на свое плечо. — У него просто мама нервная. Он все чувствует.

Удар был точным и привычным. Варя отвернулась, взялась за чайник. Руки дрожали.

— Игорю-то хоть бы завтрак приготовила нормальный, а не как вчера яичницу до углей спалила. Мужчине силы нужны, он один семью кормит, — голос свекрови лился, как густой, удушливый сироп.

— Я приготовлю, — выдавила Варя.

— То-то же. И посуду, кстати, помой. А то запах стоит. В доме младенец, а у тебя антисанитария.

Галина Петровна удалилась в гостиную, качая на руках ребенка, который уже затих. Варя осталась одна среди грязной посуды и своего поражения.

Утро прошло. А затем в суете и день.

Игорь пришел с работы в семь. Лицо у него было серое, усталое. Он бросил портфель на стул в прихожей, прошел на кухню, не глядя на Вари, которая пыталась снять с него куртку.

— Есть что?

— Щи и котлеты. Сейчас подогрею.

Он кивком, уткнулся в телефон. Варя суетилась у плиты. Саша наконец спал в своей комнате, и эта тишина была хрупкой, ненадежной, как тонкий лед.

— Как день? — спросила она, ставя перед ним тарелку.

— Нормально. — Он ел быстро, жадно, не поднимая глаз от экрана. — Тут счет пришел за коммуналку. За отопление дикие цифры. Ты окна не забывай закрывать, тепло на улицу выпускаем.

— Я закрываю.

— А то. Мама говорит, ты сегодня опять весь день в халате проходила. Можно же и приодеться. Ходишь как чучело.

Варя посмотрела на свой поношенный, в пятнах от детской еды, халат. Прикусила губу.

— С Сашей некогда…

— Всегда некогда. Все кому-то должны, все кому-то что-то обязаны, — пробурчал он, доедая котлету. Встал, отнес тарелку к раковине и поставил ее сверху на ту самую гору немытой посуды. — Мама говорила, ты опять весь день проныла. Ребенка заставляешь нервничать. У меня на работе своих проблем хватает, прихожу домой, а тут сопли.

— Я не ныла, — тихо, но четко сказала Варя. — Ребенок плакал. У него, может, животик.

— У всех детей животик. Не надо из него инвалида делать. И приберись тут. Как в свинарнике.

Он развернулся, чтобы уйти. И тут Варя увидела это. На чистом, только что протертом ею полу, возле стола — четкие, мокрые следы от чайной кружки. Рядом крошки. Знакомая, аккуратная картина. Галина Петровна. Она делала это нарочно. Она всегда делала это нарочно.

— Игорь, — голос Вари задрожал. — Посмотри на пол.

Он обернулся, нахмурился.

— Что?

— Это не я. Это твоя мама. Она опять специально навела беспорядок, чтобы ты подумал…

— Варя, хватит! — Он резко повысил голос. — Хватит уже на маму взваливать! Она тут из кожи вон лезет, тебе помогает, а ты только и умеешь, что ныть да жаловаться! Может, хватит? Может, ты уже возьмешь себя в руки? Мать ты, в конце концов, или нет⁈

Каждое слово било точно в цель, в самое незащищенное место. Варя отшатнулась, словно от удара.

— Я стараюсь… — из ее горла вырвался сдавленный звук, нечто среднее между стоном и рыданием.

— Стараешься? — Он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что у Вари потемнело в глазах. — Да