Печенье и когти - Флер ДеВилейни
— Ты был прав, — признаю я, запивая холодной водой. — Идеальное сочетание, чтобы согреться до кончиков пальцев — особенно в такую погоду.
Паб уютен именно так, как я редко позволяю себе желать. Стойка бара длинная и прочная, отполированная темная древесина, сидя за которой местные потягивают пиво. Ряд кранов ручной работы поблескивает под янтарным светом, каждый с названиями вроде Морозный Сосновый Лагер или Каминный Стаут. Низкие столики и кабинки с потертыми красными кожаными сиденьями заполняют зал. Открытые кирпичные стены увешаны рамками с фотографиями и пожелтевшими вырезками из газет — зернистые кадры парадов, праздников урожая и даже фото моего прадеда, закладывающего первый участок с деревьями. Воздух пахнет хмелем, жарящимся мясом и сосновыми ветвями, развешанными на балках над головой.
— До того, как твой отец встретил твою мать, мы с ним каждую пятницу встречались здесь, — задумчиво говорит Гарри, его голос тих от воспоминаний. Он скользит взглядом по пабу, будто призраки прошлого все еще здесь, смеются в кабинках, чокаются кружками.
— Понимаю, чем это место вас привлекало, — тихо говорю я, проводя пальцем по конденсату на стакане. — Спасибо, что уговорил меня зайти.
— Это мне следует благодарить тебя. — Он выдыхает, откидываясь на спинку стула, трость прислонена к нему. — Становится чертовски одиноко, если не с кем разделить эту жизнь.
Я пялюсь в свою воду. Слова не могут ранить, но «одиноко» ложится тяжелее, чем хотелось бы. Моя семья дает мне занятие, привязывает к земле — но иногда, когда дом затихает, тишина звенит в ушах слишком громко.
— Что ж, может, в следующий раз я уговорю отца спуститься, — предлагаю я, выдавливая улыбку.
— Мне бы это понравилось, — глаза Гарри поблескивают. — Я вижу его в тебе — тот же твердый подбородок, та же суровая внешность. Но у тебя и его искренние глаза тоже. Ты был бы так же ужасен в покере, как и он.
Он фыркает, решительно хлопая по столу, допивает последнее из своей пинты.
К нам подходит официантка, жизнерадостная молодая женщина в красном вязаном свитере с веточкой остролиста, приколотой к фартуку. Она собирает наши пустые миски с привычной улыбкой.
— Принести вам, джентльменам, еще по кружке? — спрашивает она.
Я тянусь за кошельком.
— Я угощаю, Гарри.
— Пустяки, — говорит она, не дав ему возразить, решительно качая головой. — Без вас, вашей семьи и Гарри Рождество в нашем городке не было бы и наполовину таким праздничным. Эта — за счет заведения.
— Что ж, спасибо, мэм, — я склоняю голову в благодарности. — Но это просто жизнь, которую мы выбрали. Мы получаем от нее столько же радости, сколько отдаем.
Она подмигивает, унося посуду.
Гарри наклоняется ближе, понижая голос.
— Радость — это хорошо, Бенджамин. Но не забывай — ты заслуживаешь большего, чем просто долг. Даже твой старик в конце концов это понял.
— Я учту это, Гарри, — я встаю и протягиваю ему руку, помогая подняться на ноги. — Тебя подвезти домой?
— Не-а, этим старым костям не помешает прогулка, а до дома недалеко. Просто проводи меня до магазина, — отвечает Гарри, похлопывая меня по предплечью с такой твердостью, что не допускает возражений.
Мы идем через гравийную площадку в приятном молчании, наше дыхание клубится белым паром на ледяном воздухе. Золотистый свет пивоварни меркнет позади, пока мы пробираемся через центр города к его магазину. Добравшись до моего грузовика, я поворачиваю ключ зажигания, фары прорезают резкие лучи сквозь падающий снег.
— Может все-таки подвезти? Темнеет, да и буря приближается.
— Абсолютно точно. Езжай аккуратно — и передай отцу, чтобы не забывал старых друзей.
Гарри поправляет кепку, его силуэт вырисовывается в оранжевом ореоле фонаря, затем он поднимает руку в прощальном жесте. Я машу в ответ, включаю передачу, шины с хрустом врезаются в утрамбованный гравий, прежде чем выкатиться на главную дорогу.
Поворачиваю направо, удаляясь от Мэйн-стрит и огней городка. Уже через минуты я остаюсь один на двухполосной трассе, уходящей на север, в горы. Сосны безмолвно высятся по обеим сторонам, их заснеженные ветви мелькают в темноте. Ветер свистит вокруг машины, пока я набираю скорость, снежные крупинки хлещут по лобовому стеклу, тая и стекая серебристо-ртутными полосами под дворниками. Пальцы беспокойно отбивают ритм на руле, пока я не включаю радио, наполняя салон звенящей бодростью рождественских гимнов — знакомых, безопасных, тех звуков, о которых не нужно слишком много думать.
Ты заслуживаешь большего, чем просто долг.
Слова Гарри отзываются эхом, тревожа, просачиваясь сквозь музыку. Они будят боль, которую я не хочу замечать, — ту, что обычно топлю в работе и рутине. Я всегда твердил себе, что довольства достаточно: семья, ферма, горы. Так почему же тишина, сгущающаяся вокруг сегодня, кажется тяжелее, чем прежде?
Вспышка движения.
Резко выворачиваю руль, когда олень выпрыгивает на дорогу, его тело застывает ярким пятном в свете фар. Гравий летит из-под колес, руль дергается в руках, и на мгновение машину заносит к обочине. Инстинктивно выравниваю руль, и грузовик с резким толчком возвращается на траекторию. В горле стучит пульс.
— Богиня, это было опасно, — провожу рукой по растрепанным волосам, костяшки пальцев белеют на руле.
И как мы найдем пару, если ты не можешь сохранять ясность ума достаточно долго, чтобы довезти нас до дома целыми?
Голос моего медведя отчетлив, раздражен, но уверен.
— У меня же не было хрустального шара, чтобы предсказать появление этого оленя, — бормочу я. — К тому же, мы в порядке. Это ведь ты хочешь, чтобы я последовал совету Гарри.
Он молчит, но я чувствую его кипящее неодобрение, сталкивающееся с моим собственным раздражением.
— Как будто у меня есть время, — добавляю вполголоса. — После этих праздников Нейтану и мне нужно готовить новые поля для саженцев следующего года. И без того забот хватает.
Дорога поднимается выше, деревья сгущаются, ветви клонятся под тяжестью свежего снега. Фары выхватывают хлопья, падающие теперь часто и густо, белая пелена заволакивает путь впереди. Я крепче сжимаю руль, наклоняюсь вперед, вглядываюсь в метель, пока не перестаю видеть дальше двух корпусов машины.
Здесь никого нет. Никого, кроме меня.
И все же впервые за годы не могу отделаться от пронзительного чувства, что что-то изменилось.
ГЛАВА 3
Хэйзел

— На этом все, моя дорогая. Ты быстро учишься. — Миссис Холмс с решительным щелчком переворачивает табличку «Закрыто», отряхивая испачканные мукой руки о фартук. Запах перечной мяты и сахара обволакивает ее, словно вторые духи. — Так напомни-ка — как ты говорила, что нашла эту работу?
— Мне пришло письмо, что вы
