Дракон в разводе - Элисса Тир
– Кто такой Лорд Теней? – спросил молодой кузнец.
– Повелитель драконов Севера, – ответила Матрена, и ее слова падали, как камни в колодец. – Самый древний и самый сильный. В легендах говорится: когда он просыпается, он ищет. Ищет сокровища для своей пещеры. А самое ценное сокровище для дракона – не золото, нет… А то, что светится само по себе. Радость. Жизнь. Красота. Он выходит на охоту за самым редким… за чистой человеческой душой.
В горнице ахнули. Женщины прижали детей к себе. Элис слушала, чувствуя, как древний, иррациональный страх, дремавший где-то в глубине подсознания, начинает шевелиться. Это была всего лишь сказка. Но произнесенная здесь и сейчас, под треск поленьев в печи, в лицах испуганных соседей, она обретала жуткую плоть.
– Что делать, Матрена? – спросил староста, и в его голосе звучала беспомощность.
– Не выходить за околицу после заката. Не ходить в лес в одиночку. Вешать железные косы над дверьми – драконы не любят железа. Молиться. И ждать. Может, он пролетит мимо. Может, добыча найдется в других землях.
Совет разошелся притихший, напуганный. Предложения выставить ночную стражу, запастись факелами, не выпускать скот. Элис молча шла домой рядом с Браном.
– Веришь? – наконец спросил он.
– Верю, что люди видели что-то, – осторожно ответила Элис. – И верю, что испуг рисует в воображении драконов. Завтра на Сторожевом лугу поищем следы. Медведь, какой бы большой он ни был, следы оставляет.
Бран кивнул, но в его глазах читалось сомнение.
У своей избы Элис остановилась.
– Спасибо, что проводил.
– Элис… – Бран запнулся. – Будь осторожней. Ты много проводишь времени одна. И… ты ведь самая красивая в Полянке. – Он выпалил это и покраснел до корней волос.
Элис устало улыбнулась. В другой день эти слова могли бы ее тронуть или смутить. Сейчас они прозвучали как зловещее эхо слов Матрены: «…ищет красоту».
– Я буду осторожна, Бран. Спокойной ночи.
Она вошла в дом, тщательно заперла дверь на засов и даже, вопреки здравому смыслу, придвинула к ней тяжелый сундук. Потом подошла к маленькому окошку, выходившему на север, к горам.
Черные зубцы вершин терялись в ночной мгле. Там, в той темноте, по словам старухи, проснулся Лорд Теней. Сказочный монстр. Нелепый миф.
Но почему тогда ее сердце билось так часто? И почему взгляд сам тянулся к темным провалам между звездами, как будто ища в них обещанную тень?
Она легла, но долго не могла уснуть, прислушиваясь к каждому шороху снаружи. Лес звучал по-прежнему: филин, ветер в еловых лапах, далекий ручей. Обычные звуки.
И лишь под утро, уже в дремоте, ей почудился новый звук – низкий, вибрирующий гул, будто где-то очень далеко бил огромный, печальный колокол. Или вздыхала сама земля.
Глава 2. Песня для раненого волка
Прошло три дня. На Сторожевом лугу не нашли следов крупнее волчьих. Пастух, подробно расспрошенный при свете дня, смущенно чесал затылок и говорил, что, может, оно и было похоже на огромную птицу… Или на тучу причудливой формы… Страх понемногу рассеивался, как туман под утренним солнцем. Жизнь в Полянке возвращалась в привычное русло. Только самые осторожные еще вешали над дверьми старые косы или серпы, и матери строже запрещали детям уходить далеко в лес.
Элис почти убедила себя, что все это было массовой галлюцинацией, порожденной осенней скукой и страшными сказками. Ее практичный ум отвергал необъяснимое. Сегодня у нее была задача поважнее драконов: найти свежие побеги папоротника-орляка, который старик Геннадий, бывший солдат, называл «костяным зельем» и клялся, что только оно помогает от ломоты в его изувеченной ноге.
Она углубилась в лес, туда, где столетние ели стояли, как темные часовые, а земля была устлана мягким ковром из хвои. Здесь, на мшистых, северных склонах, орляк иногда задерживался дольше. Звизд шагал осторожно, разгребая копытами палую листву.
Элис любила эту тишину. Она была иной, чем тишина в избе – живой, насыщенной сотнями маленьких звуков: бульканье ручья, скрип веток, писк бурундука. Здесь она не чувствовала себя одинокой. Здесь она была частью чего-то большого и древнего.
Она слезла с коня, привязала его к елке и, взяв корзинку и небольшой скребок, стала обследовать основание огромного валуна, покрытого лишайниками. И вдруг замерла.
В двадцати шагах от нее, в небольшой промоине между корнями поваленной сосны, лежал волк. Огромный, пепельно-серый, с мощной грудью. Он был жив. Элис видела, как напряженно бьется бок под шерстью. Но он не рычал и не делал попыток встать. Его задняя лапа была искалечена. Судя по всему, попала в стальной капкан. Рана была старая, воспаленная, кишащая личинками. Глаза волка, желтые и умные, смотрели на нее без надежды, но и без агрессии. Просто с бесконечной усталостью и болью.
Элис знала, что должна сделать. Развернуться, уйти, позвать Брана и других мужчин с копьями. Раненый волк опасен. Но в этих глазах она увидела что-то знакомое. Ту же отчаянную, глухую боль, что была в глазах старика Геннадия. Ту же волю к жизни, цепляющуюся из последних сил.
Она медленно, не делая резких движений, опустилась на корточки.
– Тише, – сказала она тихо, будто он мог понять. – Тише, большой. Не бойся.
Она открыла свою котомку, где всегда лежало самое необходимое: бинты из отбеленного льна, баночка с медовой мазью (антисептик и средство для заживления), пучок сушеного тысячелистника (кровоостанавливающее) и маленький, но острый складной нож.
Волк заворчал глубоко в горле, когда она сделала шаг ближе.
– Я знаю, что это больно, – продолжала она говорить спокойным, ровным голосом, медленно приближаясь. – Но иначе ты умрешь. И умирать будешь долго и мучительно. Дай мне помочь.
Она пела. Тихий, почти бессловесный напев, который когда-то напевала ей мать, колыбельную, которую она сама уже почти забыла. Мелодия лилась сама собой, успокаивая не столько зверя, сколько ее собственную дрожь в коленях.
Шаг. Еще шаг. Она была уже в двух метрах от него. Волк следил за каждым ее движением, но не рычал больше. Его нос вздрагивал, улавливая запахи: человек, трава, мед, страх и… решимость.
– Вот и хорошо, – прошептала Элис. – Сейчас будет больно, потерпи.
Она двинулась быстрее. Одним резким, точным движением она вставила конец крепкой ветви между зубцами капкана и нажала всем весом. Стальная пружина с жутким скрежетом разжалась. Волк взвыл от боли, дернулся, но его лапа была свободна.
Элис отскочила, прижимая к груди окровавленную ветку.
