Печенье и когти - Флер ДеВилейни
— Мы не готовим какао, бабушка, — бормочу я, быстро наклоняясь, чтобы обнять ее, надеясь, что это купит мне немного милосердия. Она едва достает мне до плеча, но обнимает с силой, способной переломить ребра, напоминая, откуда у моей матери и брата такие способности.
Бабушка глубоко вдыхает, похлопывая меня по спине, затем отстраняется с хитрой ухмылкой.
— Но он прав. От тебя и впрямь пахнет какао. И булочками с корицей. И… — она склоняет голову, изучая меня с тревожащей точностью. — Кое-чем еще.
Жар ползет вверх по шее. Я выдавливаю смех, который в моих собственных ушах звучит слишком грубо.
— Видимо, я нагулял аппетит и не удержался от сладкого с утра, перед отъездом домой.
— Ты нагулял кое-что, — парирует она, качая головой, будто уже знает правду.
Не то чтобы у меня в привычке пропадать всю ночь и красться через черный ход следующим утром.
Лязг посуды возвещает о появлении моей матери, прежде чем она появляется с подносом тарелок и чашек. Она останавливается, ставит их в раковину и вытирает руки о полотенце.
— А, Бенджамин, ты дома, — облегчение смягчает ее улыбку, хотя в глазах читается вопрос. — Твой брат сказал, ты вчера так спешно уехал. Он вышел помочь тебе закончить с уборкой перед бурей, а увидел лишь твои задние фонари, исчезающие вдали.
Желудок сжимается. Я старательно сохраняю бесстрастное выражение лица, потирая затылок.
— Ничего страшного. Я просто… кое-что забыл у Гарри. В итоге остался в городе из-за бури.
Слабая отговорка, и мы все это знаем.
Прежде чем кто-либо успевает прижать меня, бабушка протягивает руку с орлиным взглядом и выдергивает что-то с моей рубашки. Она поднимает это между двумя пальцами, и мир перекашивается.
Несколько волосков — белокурых и синих, безошибочно узнаваемых. Хэйзел.
Желудок проваливается.
Бабушка мурлычет, с интересом вертя волоски, словно ленту, пойманную ветром.
— Кое-что забыл у Гарри, а? — ее улыбка понимающая, достаточно острая, чтобы распороть меня. — Скажи-ка, Бенджамин, у Гарри что, ведьма работает?
Я стону про себя, мой медведь фыркает в голове.
Попался.
— Ведьма? — подхватывает моя мать, бросая посуду и подбегая ближе, мой брат за ней по пятам.
— Давненько я не сталкивалась с такими, — размышляет она, морща нос. — Но от тебя несомненно пахнет магией, готова поставить.
— Ты не можешь учуять магию… — начинаю я, но брат бьет меня прямо в руку, его лицо расплывается в широкой ухмылке.
— Ведьма, а? — дразнит он, перекидывая руку через мои плечи и выдергивая волоски у бабушки, покачивая ими перед моим лицом.
— Это не твое дело, — я выхватываю их у него, рыча, и засовываю в карман.
— О, так ты признаешь, что провел вечер в компании белокурой ведьмы? — Нейтан поддразнивает, пока я уворачиваюсь от него, оставляя между нами мраморный кухонный остров. Я не думал, что его ухмылка может стать еще шире, но, видимо, может. — И когда ты собирался рассказать нам о ней?
— Ты встретил кого-то в городе? — спрашивает мама, доставая чистую кружку из шкафчика. — Почему бы мне не сварить кофе, а ты расскажешь нам все о ней — и когда мы с ней познакомимся. Ты выглядишь так, будто почти не спал.
— Он, наверное, и не спал, — хихикает Нейтан. Я сверлю его взглядом, когти угрожают прорваться сквозь кожу.
Если бы нам так повезло.
— Так, Нейтан, займись делом и убери посуду после завтрака, — говорит мама с деловым видом, наполняя мою кружку из кофемашины.
— Я мог бы сделать это сам, но спасибо, — я принимаю предложенную чашку и следую за ней в гостиную, запах свежей хвои и древесного дыма окутывает меня, словно одеяло. Я опускаюсь на один из трех огромных диванов, окружающих пылающий камин. В доме, полном медведей, нет недостатка в прочной мебели, созданной выдерживать нас — большие, мягкие вещи, будто сделанные специально для нас. Сходство со сказкой о трех медведях не ускользает от меня.
Что бы Хэйзел подумала обо всем этом? Моя Златовласка.
Желудок сжимается при мысли о ее холодной, пустой гостиной. Лишь та елка, ящик с украшениями и несколько нераспакованных коробок, стоящих в углу. Она уже нашла кого-то починить обогреватель? Она вообще знает, как заказать дрова? Мне следовало оставить ей больше нарубленных и готовых для камина.
Тебе не следовало оставлять ее вовсе.
— Бенджамин? — голос мамы прорывается сквозь мои мысли, я поднимаю взгляд и вижу ее с бабушкой, устроившихся напротив и в ожидании глядящих на меня.
— Простите, — бормочу я, потирая затылок. — Видимо, я устал больше, чем думал.
Я делаю глоток обжигающего черного кофе, позволяя жару прожечь горло, надеясь, что это прогонит Хэйзел из мыслей.
— Что ж, — ворчит бабушка, протягивая руки к огню. — Рассказывай уже о ней. Я не молодею.
Ее глаза поблескивают, будто она готовится к прыжку.
— Рассказывать-то нечего. Я возвращался в город к Гарри, как и сказал, — я выпрямляюсь, оглядывая комнату. — Кстати об отце, где он? Гарри просил передать привет.
— Не смей увиливать, — бабушка наклоняется вперед, ее трость постукивает по ковру, словно молоток. — Сочные детали. Сейчас.
— Мама! — потрясенно выдыхает моя мать, прижимая руку ко рту, но ее щеки порозовели, а уголки губ приподнимаются.
— Твой отец, — говорит она чопорнее, — настоял на том, чтобы с утра после бури проверить саженцы, — она поднимает чашку. — Я говорила ему остаться, но ты его знаешь.
— Упрямый старый осел, — я усмехаюсь.
— Не говори так, будто ты не был бы там с ним, если бы не провел ночь с какой-то юной леди, — язвит она.
Кончики ушей наливаются жаром. Я чуть не давлюсь кофе.
— Ладно, хорошо, — я выдыхаю. — Ее зовут Хэйзел. Она вчера приехала на ферму, настаивая, что ей нужна рождественская елка.
— Она приехала сюда одна? — голос Нейтана раздается из дверного проема. Он прислонился к косяку, скрестив руки, ухмылка уже на месте. — Почему просто не купила в городе, как нормальный человек?
— Погоди, — брови мамы взлетают, тон острый, как кнут. — Вчера? Во время той бури? Ты позволил ей уехать обратно в город, отлично зная, что надвигается снежная буря?
— Я ей ничего не позволял, — моя челюсть сжимается. — Я предупредил ее. Она настояла. Она отказывалась уезжать без елки.
— И тебе не пришло в голову пригласить ее остаться? — губы мамы поджаты от неодобрения. — Ты прекрасно знаешь, что у нас больше чем достаточно свободных комнат.
— Я… — горло сжимается. Я хотел, чтобы она осталась. Хотел этого сильнее, чем следовало. Но она пробралась мне под кожу, и я позволил сомнениям прогнать ее.
— И что потом? — спрашивает бабушка,
