Печенье и когти - Флер ДеВилейни

Но пока я вглядываюсь в темноту, чувствуя ее сердцебиение, точно в такт моему, я знаю правду. Это будет самая долгая ночь в моей жизни — лежать в объятиях женщины, которую я хочу сильнее всего на свете. Женщины, которую в жизни не надеялся встретить. Женщины, которая не хочет меня в ответ.



Утро наступает слишком быстро, солнечный свет пробивается сквозь заиндевевшие стекла и рассыпается по комнате золотистой дымкой. Я моргаю от яркости, остатки беспокойных снов растворяются, пока Хэйзел ворочается рядом. Она потягивается, длинные пряди белокурых и синих волос ниспадают вперед, словно шелковая завеса на плечи.

Ее глаза расширяются, когда она осознает, как близко лежит.

— О нет. Пожалуйста, скажи, что я не… — она тихо ахает, кончики пальцев касаются губ. — Кажется, я пускала на тебя слюни во сне.

Ее щеки заливаются самым прелестным румянцем, когда она бросает взгляд на то место, где прижималась ко мне.

Я издаю низкий смешок, поднимаясь на ноги и протягивая ей руку.

— Если и пускала, я выживу. Приму это, как профессиональный риск.

Ее бровь взлетает, пока она вкладывает пальцы в мои, позволяя поднять себя.

— Профессиональный? Что это за профессия?

— Спасение девиц в беде, — поддразниваю я, хотя грудь сжимается от того, насколько правильно ее рука лежит в моей. Слишком правильно. Я заставляю себя отпустить ее, прежде чем удержу слишком долго. — Как твоя лодыжка?

— Лодыжка? Ах! — она смотрит на повязку, пробуя подпрыгнуть на здоровой ноге, прежде чем проверить травмированную. — Удивительно, но я почти ничего не чувствую. Лишь тупую боль, — ее выражение смягчается, почти удивленное. — Честно, я думала, буду хромать как минимум неделю. Видимо, твой трюк со снежным компрессом сработал.

Облегчение разливается по мне, хотя я прикрываю это пожиманием плеч.

— Похоже, буря тоже утихла. Мне, наверное, пора возвращаться домой.

Ее лицо тускнеет при этих словах, изменение такое быстрое, что я мог бы пропустить, не следи я за каждым ее движением. Сердце сильно бьется при виде этого, и, черт побери, часть меня вообще не хочет уходить.

— Ах. Да, конечно, — она заправляет прядь волос за ухо, будто пытаясь скрыть разочарование. — Что ж, я рада, что смогла… отплатить тем же. Предложив тебе укрытие после того, как ты спас меня. Хотя технически я оказалась там из-за себя самой, — кривая улыбка трогает ее губы. — Уверена, у тебя полно дел. Люди, которых нужно увидеть. Фермерские обязанности.

— Ага, — говорю я, потирая затылок. Правда в том, что большая часть нашей работы замедляется после последней поставки деревьев в году. Меня не ждет ничего срочного — ничего не тянет меня обратно, кроме разъедающей боли от расставания с ней. — На ферме всегда есть чем заняться.

Тишина растягивается, густая и неловкая. Хэйзел закусывает нижнюю губу, глаза мечутся ко мне, в сторону, снова ко мне.

Скажи ей. Поцелуй ее.

Мой медведь низко ворчит, подталкивая сократить расстояние. Но затем ее желудок разрывает тишину громким, безошибочным урчанием.

Ее глаза расширяются.

— О, богиня. Это было неловко.

Я не могу сдержаться — смех вырывается из меня, теплый и неудержимый.

— Когда ты последний раз ела? — спрашиваю я, хотя беспокойство быстро затмевает юмор. Когда я нашел ее, она была на взводе из-за бури и травмированной лодыжки, и кроме какао она почти ничего не съела.

Хэйзел виновато морщится.

— Э-э… в обед? — она замолкает, затем добавляет вполголоса: — Если не считать шоколадный батончик, который я умяла по дороге. Но в свое оправдание скажу, что из-за переезда у меня не было времени закупиться продуктами.

Я скрещиваю руки, бросая на нее взгляд, который мой брат назвал бы «не-ври-мне».

— То есть, по сути, ты живешь на шоколадных батончиках и горячем какао.

Хэйзел поднимает подбородок, притворно возмущенная, хотя губы дергаются.

— Эй, не посягай на святое.

— Ты невозможна, — бормочу я, но в словах нет жара. Лишь теплота. Желание. Больше, чем я должен испытывать к ведьме, которую едва знаю.

— Я могла бы сварить нам кофе, если только ты не предпочитаешь еще какао, — она проходит на кухню и начинает рыться в шкафчике.

Я качаю головой и следую за ней.

— Подвинься. Ты не будешь выживать на шоколадных батончиках и растворимом кофе — по крайней мере, пока я здесь.

Она удивленно моргает, глядя на меня.

— Прости? Но это моя кухня.

Я открываю несколько шкафчиков, обнаруживая, что они в основном пусты.

— С чем нам придется работать… а, мука. Сахар. Какао-порошок. Бананы. Идеально.

Да. Накорми ее. Путь к сердцу нашей пары.

Хэйзел склоняет голову, улыбка расползается шире вопреки ее воле.

— Ты серьезно собираешься приготовить мне завтрак?

Я хватаю сковороду из-под столешницы, бросая ей через плечо ухмылку.

— Блинчики. Моя специализация. Потом поблагодаришь.

Она скрещивает руки, приподнимая бровь.

— И с чего ты взял, что мне вообще нравятся блинчики?

— Потому что блинчики нравятся всем, — парирую я, раскладывая ингредиенты на столешнице.

— А если нет? — бросает она вызов, прислонившись к стене, волосы спадают вперед, а губы изгибаются в ухмылке.

— Тогда я съем их все сам, — я взглядываю на нее, замечая, как солнечный свет играет на ее раскрасневшихся щеках. На мгновение я представляю ее такой каждое утро — растрепанные волосы, дразнящая улыбка, золотистый свет, льющийся внутрь. Мысль бьет слишком глубоко, слишком быстро.

Я прочищаю горло и поворачиваюсь обратно к плите.

— А теперь присядь, пока не упала и не заставила меня пожалеть, что выпустил тебя из постели.

Хэйзел фыркает.

— Властный лесоруб.

— Упрямая ведьма.

ГЛАВА 10

Бенджамин



— Где ты пропадал всю ночь, и почему от тебя разит, будто ты объелся булочек с корицей и какао? — протягивает мой брат, едва я толкаю заднюю дверь. Он прислонился к кухонной столешнице, скрестив руки, взгляд острый, нос дергается, как у самодовольного ублюдка, кем он и является.

Я надеялся, что вход через подсобку позволит мне проскользнуть наверх незамеченным — может, принять горячий душ, прежде чем кто-то заметит мое отсутствие. Смыть запах того места, где я был. Ее запах.

Не повезло.

В доме, полном оборотней? Ты еще больший глупец, чем я думал. Смех моего медведя низко рокочет в голове, самодовольный и бесполезный.

— Какао? — голос бабушки прорезается, прежде чем я успеваю придумать оправдание. Она входит, опираясь на трость, седые волосы убраны в пучок, гордо венчающий макушку. Ее глаза — острые, как сосульки, несмотря на возраст — прищуриваются. — Если вы, мальчики,