Пятьдесят одна история - Лорд Дансени
В третьей комнате без окон горела одна свеча. На гладком полу у гладкой стены возвышался шелковый шатер с плотно задернутым входом – самое святое, самое тайное этого зловещего места. По обе стороны от входа застыли, скорчившись, две темные фигуры – то ли мужчины, то ли женщины, то ли накрытые тканью камни, то ли звери, приученные хранить молчание. Не в силах более выносить зловещее безмолвие тайны, человек из хижины с черной соломенной крышей приблизился к шелковому шатру, одним отважным и испуганным рывком отдернул занавес, увидел тайное тайных и рассмеялся. И исполнилось пророчество, и Тлунрана больше никогда не наводила ужас на долину, а маги покинули грозные стены и бежали в поля, стеная и бия себя в грудь, ибо врагом, погубившим Тлунрану и пришедшим через южные ворота (названные Вратами Судьбы), оказался смех, что послан богами, но живет среди людей.
Проигранная игра
Как-то в таверне Человек – лицом к черепу – столкнулся со Смертью. Человек весело поздоровался, но Смерть не ответила на приветствие – подперев челюсть, мрачно сидела над зловещим вином.
– Ну-ну, – сказал Человек. – Мы так долго были противниками, что, если бы я проиграл, я бы так не злился.
Но Смерть оставалась враждебной – уткнулась в чашу с вином и не сказала ни слова в ответ.
Тогда Человек заботливо придвинулся к ней и все так же ласково сказал:
– Ну-ну, не стоит так сердиться из-за проигрыша.
Смерть, все так же угрюмо кривясь, отхлебнула своего отвратительного пойла, даже не взглянув на него.
Но Человек ненавидел мрачность даже в зверях и богах; ему неприятно было видеть противника несчастным, особенно если причиной был он сам; и он снова попытался развеселить Смерть.
– Не ты ли погубила дейнотериев?[21] – сказал он. – Не ты ли погасила Луну? Так ты меня еще настигнешь!
Смерть ничего не сказала, только взрыднула сухо и лающе. И тогда Человек встал и ушел в чрезвычайном удивлении. Ибо не знал он, что, если Смерть заплачет – от жалости ли к противнику, или оттого, что больше такой забавы у нее не будет, раз игра закончена и Человек ушел, или еще по каким-то причинам, – ей никогда уже не удастся повторить на Земле свою победу над Луной.
На Пикадилли
Гуляя по Пикадилли и, если память мне не изменяет, приближаясь к Гровенор-Плейс, я увидел рабочих с ломиками в руках. Кажется, они были без пальто, в вельветовых штанах, перехваченных под коленом кожаным ремешком, который почему-то называется «Йорк-Лондон».
Они трудились с таким увлечением, что я остановился и спросил, чем они заняты.
– Разбираем мостовую, – ответил один.
– В это время года? – удивился я. – Обычно это делается в июне.
– Мы – не те, кем кажемся, – сказал он.
– Понятно: вы так шутите.
– Ну, не вполне.
– Значит, на пари?
– Не совсем.
Тут я заглянул под уже поднятые ими плиты и увидел тьму, густо усеянную южными звездами, хотя над моей головой светило солнце.
– Здесь так шумно и плохо, что нам это надоело, – сказал тот, что в вельветовых штанах. – Мы ведь не те, кем кажемся.
Они действительно разбирали Пикадилли.
На пожарище
Когда случилось наконец то, что предрешено было давным-давно, и мир столкнулся с черной, неизвестной науке звездой, явились на пепелище гигантские твари, пришельцы из иного мира, и заозирались среди золы и праха, высматривая, нет ли здесь чего-то такого, что стоило бы запомнить. Они говорили о великих творениях, которыми, по слухам, славился этот мир; они упомянули мамонта. Вскоре увидели они людские храмы, немые и без окон, что слепо глядели в никуда точно мертвые черепа.
– А ведь было тут нечто великое, в этих громадных постройках, – заметил один из пришельцев.
– Не иначе, мамонт, – предположил другой.
– Нет, что-то еще более великое, нежели даже мамонт, – возразил третий.
И выяснилось наконец: самое великое, что только было в мире, – это грезы людские.
Город
Фантазия моя устремляется далеко отсюда – во времени и в пространстве. Однажды она привела меня к самому краю невысоких красных утесов, что взнеслись над пустыней; невдалеке среди песков стоял город. Вечерело; я уселся и стал смотреть вниз.
Вскоре увидел я, как из городских врат крадучись выходят люди – по трое и четверо; всего их набралось около двадцати. И слышал я в вечерней тишине гул людских голосов.
– Вот и славно, что ушли. Скатертью дорожка! Теперь можно и делом заняться. Ушли – оно и к лучшему.
А люди, покинувшие город, поспешили прочь через пески и скрылись в сумерках.
– Кто эти люди? – спросил я свою лучезарную провожатую.
– Поэты, – отвечала моя фантазия. – Поэты и художники.
– А почему они скрылись? – спросил я. – И почему горожане так радуются их уходу?
– Верно, на город вот-вот обрушится рок, а они предупреждены – и тайком ускользнули прочь. Но всех жителей предупредить нельзя.
Слышно было, как горожане пререкаются и торгуются, радуясь купле-продаже. Тогда я тоже ушел, ведь в небесах ощущалось нечто зловещее.
Каких-нибудь тысячу лет спустя проходил я тем же путем, и ни следа там не осталось от города среди бурьяна.
Пища смерти
Смерть была больна. Но ей принесли хлеба, отбеленного квасцами, какой теперь пекут булочники, и мясных консервов из Чикаго со щепоткой теперешнего заменителя соли. Ее вкатили в столовую большого отеля (там, в затхлой атмосфере, Смерти сразу стало легче дышать) и напоили дешевым индийским чаем. Принесли ей бутылку вина, которое именовалось шампанским. Смерть выпила его. Купили газету с рекламой патентованных лекарств и накормили едой, какую газета рекомендовала
