Пятьдесят одна история - Лорд Дансени
Возможно, долгое сидение в четырех стенах действительно скверно влияет на печень, а возможно, подобные вещи идут из души, но в один дождливый день ее настроение так упало, что она почти узрела Ад; тогда, выкурив без толку несколько сигарет, она вспомнила о беззубом торговце с Кротовой Горки.
И он снова вынес ей серого идола и что-то прошамкал о гарантиях, однако никакого обязательства не написал; и не сходя с места она уплатила ему непомерно высокую цену и забрала покупку с собой.
И в следующий же дождливый день она помолилась идолу из серого камня, помолилась Богу Радости в Дождь (кто знает, что за обряд она совершила или не совершила) и тем самым навлекла на себя – а жила она на улице Зеленых Листьев, в нелепом домике на углу, – такую судьбу, о которой говорят теперь все мужчины.
Туман
Cказал сам себе туман:
– Давай поднимемся в Холмы[22]. – И, стеная, стал подниматься. Он затянул вершины и заполнил низины.
И древесные рощи вдали стояли в дымке, как призраки.
Но я отправился к прорицателю – к тому, который любил Холмы, – и спросил:
– Почему туман плачет в Холмах, когда заволакивает склоны и собирается в долинах?
И прорицатель ответил:
– Туман – это души множества людей, которые никогда не видели Холмов, а теперь мертвы. Поэтому-то они и плачут в Холмах – те, кто умер и никогда их не видел.
Пахарь
Он был полностью одет в черное, его друг – в коричневое, и оба принадлежали к двум почтенным семействам.
– Вы по-прежнему строите дома старым, испытанным способом? – спросил черный.
– Разумеется, – отозвался коричневый. – А как насчет вас?
– Мы не меняемся, – сказал его приятель.
Тут вдалеке проехал на велосипеде какой-то человек.
– А вот он постоянно меняется, – сказал тот, что был в черном. – В последнее время он меняется почти каждое столетие. Он не знает покоя. Сплошные перемены!
– Он теперь строит дома по-другому? – поинтересовался коричневый.
– Так утверждают мои родичи, – ответил черный. – Говорят, в последнее время Человек сильно изменился.
– Я слышал, он полюбил города, – заметил черный.
– Мой кузен, который живет на колокольнях, говорит, что да, – кивнул черный. – Он утверждает, в города теперь перебрались многие.
– И там люди худеют?
– Да, там они становятся совсем худыми, прямо-таки тощими.
– А это правда? – уточнил коричневый.
– Ка-рр! – сказал черный.
– А верно, что человек не может жить несколько столетий?
– Нет, нет, – быстро отозвался черный, – пахарь никогда не вымрет. Мы не можем себе позволить его потерять. В последнее время он наделал много глупостей, он играл с дымом и заболел. Машины и механизмы ослабили Человека, а его города – это само зло. Да, он очень болен. Но через несколько столетий он забудет свои глупые причуды, и мы не потеряем нашего пахаря. С незапамятных времен он прокладывал свои борозды, а мои родичи добывали себе пищу из разрытой земли. Нет, он не вымрет!
– Но ведь говорят же, – возразил коричневый, – что в городах чересчур шумно, что человек там становится болезненным и слабым и что он долго не протянет, ибо с ним происходит то же, что и с нами, когда нас становится слишком много; в дождливое лето трава горька, так и наша молодежь хиреет и умирает.
– Кто это говорит? – уточнил черный.
– Голубь, – сказал коричневый. – Он побывал в городе и вернулся грязным с головы до ног. И Заяц как-то раз тоже бегал к границам городов. Он утверждает то же самое. Он сказал, что Человек чересчур ослаб, чтобы гоняться за ним. Заяц думает, что он скоро вымрет и вместе с ним исчезнет его страшный друг Пес. Пес тоже вымрет. Этот негодный, отвратительный Пес… Он тоже перестанет существовать, это мерзкое отродье.
– Голубь и Заяц!.. – пробормотал черный. – Нет, мы не потеряем нашего пахаря.
– Но кто вам сказал, что он не исчезнет? – удивился его коричневый приятель.
– Кто мне сказал?! – воскликнул черный. – Мои родичи и Человек знают друг друга испокон века. И нам, и ему хорошо известно, что может погубить другого, а что мы в состоянии пережить, поэтому я и говорю – пахарь никогда не исчезнет.
– Он вымрет, – сказал коричневый.
– Кар! – возразил черный.
А Человек думал: «Еще только одно изобретение! Вот придумаю что-нибудь с этим бензином, а потом брошу все и вернусь в лес…»
Арабеска
Я карабкался вдоль опасной наружной стены дворца Колькиномброс. Внизу подо мной – так далеко, что я едва мог разглядеть их в мягких сумерках и чистом прозрачном воздухе этой страны, – щерились скалистые горные вершины.
Я пробирался не по зубцам бастиона и не вдоль балкона или террасы, а лез прямо по отвесной стене, нащупывая ногами малейшие выбоины и швы каменной кладки.
Будь я босиком, мне бы пришел конец, но, хоть я и был в одной ночной рубашке, на мне оказались надеты крепкие кожаные башмаки, ранты которых как-то держались в этих узких щелях. Мои пальцы и запястья ныли от усилий.
Если б было возможно на мгновение остановиться, я бы, наверное, не удержался и бросил еще один взгляд на тонущие в сумерках вершины внизу – и этот взгляд, несомненно, стал бы для меня роковым.
Разумеется, все это происходило со мной во сне. Нам всем не раз случалось куда-то проваливаться, падать в наших ночных кошмарах; общеизвестно, однако: тот, кто, падая во сне, достигнет дна – умрет. И, глядя на опасные скалы внизу, я понимал: грозящее мне падение может закончиться именно так. Поэтому я продолжал карабкаться дальше.
Удивительно, как несхожи между собой камни стены (а ведь каждый из них мерцает одинаковым бледным светом, каждый подобран слугами древних королей, чтобы как можно меньше отличаться от остальных), если твоя жизнь зависит от того, за какой край ты ухватишься. Кромки камней казались на ощупь совершенно разными. Не стоило, впрочем, слишком долго раздумывать о надежности попавшегося под руку камня, так как соседний мог дать тебе лучшую опору – или подвести и предать смерти. Края одних камней были слишком остры, чтобы за них можно было схватиться; другие были утоплены в стену слишком глубоко; камни, держаться за которые было удобнее всего, крошились и осыпались первыми… иными словами, каждый таил в себе ту или иную опасность. Кроме того, были еще твари, которые преследовали меня.
Наконец я достиг
