Пятьдесят одна история - Лорд Дансени
Заяц пробежал еще сотни три ярдов – собственно, почти до финишного столба, и тут его внезапно осенило: каким же дураком он себя выставляет, состязаясь в беге с Черепахой, которая осталась далеко позади! Заяц снова сел и почесался.
– Беги, беги что есть сил! – взывала толпа. А кое-кто добавлял: – Пусть отдохнет.
– Какой в этом смысл? – промолвил Заяц и на сей раз остановился окончательно. Прилег поспать, как уверяют некоторые.
Еще час-другой зрители изнывали от волнения – и наконец Черепаха победила.
– Беги что есть сил! Беги что есть сил! – кричали ее сторонники. – Твердый панцирь и твердые принципы – вот залог успеха!
А потом Черепаху спросили, что знаменует ее достижение, и Черепаха пошла посоветовалась с Водяной черепахой. И сказала Водяная черепаха:
– Это блистательный триумф скорости.
И победительница повторила ее слова друзьям. Много лет подряд все звери только и твердили эту фразу на все лады. И по сей день «блистательный триумф скорости» – девиз дома улитки.
Эта версия забега не так широко известна – по той простой причине, что мало кто из очевидцев уцелел в страшном лесном пожаре, приключившемся спустя несколько дней. Ночью поднялся сильный ветер и пригнал огонь через поля. Заяц, Черепаха и еще несколько зверей завидели пламя издалека, с высокого голого холма на опушке, и поспешно созвали совет, чтобы решить, кого послать гонцом предупредить лесных зверей.
Послали Черепаху.
Единственно бессмертные
Слыхал я, что далеко отсюда, по ту сторону пустынь Катая[19], в стране, посвященной зиме, пребывают все сгинувшие годы. Заперты они в некой долине и, по слухам, сокрыты от мира – но не от Луны и не от тех, кто грезит в ее лучах.
И сказал я: отправлюсь я туда дорогами сна, и доберусь до той долины, и войду, и восскорблю там о счастливых годах, ныне сгинувших. И сказал я: возьму я с собою венок – венок погребальный – и возложу его к их ногам в знак печали моей об их горестной судьбе.
И поискал я подходящие цветы – цветы для моего погребального венка, но лилии казались слишком громоздкими, а лавр – слишком мрачным, и не нашел я цветов достаточно хрупких и нежных для подношения сгинувшим годам. Наконец сплел я хрупкий и нежный венок из маргариток – такой, какой на моих глазах плели в один из тех годов, что ныне сгинули.
– Венок этот, – сказал я, – едва ли менее хрупок и недолговечен, нежели один из этих мимолетных позабытых годов.
И взял я в руки венок, и покинул здешние места. И пришел я таинственными тропами в романтическую землю, где вблизи горной луны лежит, по слухам, та самая долина, и поискал я в траве те жалкие скоротечные годы, для которых купил свое горе и свой венок. Но ничего не нашел я в траве и сказал:
– Время сокрушило их и смело c лица земли, и ни следа от них не осталось.
Но, поглядев ввысь в ослепительном сиянии Луны, я внезапно увидел, что возвышаются рядом исполины, и заслоняют звезды, и заполняют ночь непроглядной чернотой; а у ног этих идолов молятся и бьют поклоны короли, и дни сущие, и все времена, и все города, и все народы, и все их боги. Ни аромат благовоний, ни жертвенный дым не достигали исполинских голов, и восседали там колоссы – необъятные, несокрушимые, незыблемые.
И спросил я:
– Кто это?
И ответствовал мне некто:
– Единственно бессмертные.
И молвил я печально:
– Я пришел не того ради, чтобы увидеть грозных богов; пришел я пролить слезы и возложить цветы к ногам тех быстротечных лет, что сгинули и не возродятся более.
И сказал мне некто:
– Это и есть сгинувшие годы – единственно бессмертные; все грядущие годы суть Их дети – Они-то и создали улыбки и смех грядущих лет; всех земных королей короновали Они, всех богов Они сотворили; все события будущего струятся со стоп их точно река, миры – это только камешки, брошенные Их рукою, а Время и все века позади него опускаются здесь на колени и склоняют высокие плюмажи, принося вассальную клятву у Их могучих стоп.
Услышав это, ушел я со своим венком и возвратился в свою землю утешенным.
Назидательная история
Жил некогда один ревностный пуританин, который считал, что танцевать – дурно. Во имя своих принципов трудился он не покладая рук, вся его жизнь была сплошным подвижничеством. Все те, кто ненавидел танцы, души в нем не чаяли, а те, кто потанцевать любил, тоже его уважали. Они рассуждали так: «Это чистый душою, добродетельный человек; он поступает сообразно своим убеждениям».
Он многое делал для того, чтобы воспрепятствовать танцам, и даже посодействовал отмене нескольких воскресных увеселительных мероприятий. Он уверял, что любит поэзию – в некоторых ее проявлениях, но только не тот причудливый вымысел, который способен развратить мысли юношества. Одевался он исключительно в черное.
Он неусыпно радел о нравственности, был искренен, и честное его лицо и развевающаяся белоснежная борода вызывали всеобщее уважение.
Однажды ночью явился ему во сне дьявол и похвалил:
– Хорошо поработал, молодчина!
– Изыди, – воскликнул ревностный пуританин.
– Даже и не подумаю, друг мой, – отозвался дьявол.
– Не смей называть меня другом, – храбро отвечал подвижник.
– Ну полно, полно тебе, друг мой, – молвил дьявол. – Разве не на меня ты работаешь? Разве не разлучаешь ты пары, которым так хотелось бы потанцевать? Разве не унимаешь ты их смех и их несносное веселье? Разве не носишь ты мою ливрею черного цвета? О друг мой, друг мой, не знаешь ты, как это мерзко – сидеть в аду и слушать, как радуются люди, как поют они в театрах и в полях и шепчутся под луною после танцев. – И дьявол принялся ругаться на чем свет стоит.
– Так ведь это ты вложил в сердца людские порочную тягу к танцам, – возразил пуританин, – а черный цвет – это ливрея самого Господа, но не твоя.
И дьявол презрительно расхохотался.
– Да Он сотворил только дурацкое многоцветье, – фыркнул дьявол, – и никчемные рассветы над южными склонами холмов, и бабочек, которые порхают там под полуденным солнцем, и глупых девчонок, которые сходятся на танцы, и теплый, пьянящий Западный ветер, а хуже всего – эту вредоносную силу под названием Любовь.
Когда же дьявол сказал, будто Господь сотворил Любовь, ревностный пуританин резко сел на постели и завопил:
– Кощунство! Кощунство!
– Но это правда, –
