Пятьдесят одна история - Лорд Дансени
– Смотри, – указал я поэту.
– Его смоет потоком времени, – ответил поэт.
– А города, что отравляют реку?
– Когда на горах Судьбы тают века, река страшно разливается.
Демагог и дама полусвета
У врат Рая случилось столкнуться демагогу и даме полусвета. Святой Петр смотрел на них с печалью.
– Зачем ты был демагогом? – спросил он первого.
– Потому что, – ответил демагог, – я придерживался тех принципов, исходя из которых мы стали тем, кто мы есть, и благодаря которым нам удалось внушить народу горячую любовь к нашей партии. Словом, я непоколебимо стоял на позициях утверждения нации и выражения ее интересов.
– А ты? – спросил святой Петр даму полусвета.
– За деньги, – сказала дама полусвета.
И, подумав минуту, привратник Рая сказал:
– Что ж, входи, хоть ты и не заслужила.
А демагогу он ответил:
– Мы испытываем глубочайшее сожаление по поводу того, что ограниченность пространства, находящегося в нашем распоряжении, и прискорбное отсутствие интереса к проблемам, которые вы столь глубоко разрабатывали и столь компетентно разрешали в прошлом, вынуждают нас отказать вам в вашей просьбе.
И захлопнул золотые врата.
Огромный мак
Мне снилось, что я возвращаюсь к знакомым холмам, с которых в ясный день видны стены Илиона и ущелье Ронсеваля[18]. На вершинах тех холмов росли леса, и на полянах под лунным светом, когда никто не видел, танцевали эльфы.
Но вот я вернулся, и не было ни лесов, ни эльфов, ни Илиона с ущельем Ронсеваля вдалеке, лишь на ветру колыхался громадный мак и, качаясь, шелестел: «Не помни». Поэт, одетый пастухом, сидел, прислонясь к его стеблю, напоминавшему ствол дуба, и тихо наигрывал на дудочке старинную мелодию. Я спросил, куда делись эльфы и все остальное.
– Этот мак быстро разрастается и убивает богов и эльфов. Запахом своим он душит мир, корни его высасывают силу прекрасного, – ответил он.
Я спросил, зачем он сидит на этих холмах, наигрывая старинную мелодию.
– Потому что эта мелодия не нравится маку – иначе он стал бы разрастаться еще стремительнее. Если братство, к которому я принадлежу, перестанет играть на этих холмах, во всем мире люди собьются с пути, и конец их будет ужасен. Кажется, нам удалось спасти Агамемнона.
И он снова заиграл старинную мелодию, а ветер в снотворных лепестках мака шелестел свое «не помни, не помни».
Шиповник
Знаю я одну дорогу, где по обочине необыкновенно пышно цветет шиповник. Цветам его присуща особая, почти экзотическая красота: тот глубокий розовый оттенок, что шокирует цветы пуританского толка. Две сотни поколений назад (поколений роз, а не людей, понятное дело) здесь пролегала деревенская улица, когда же поселяне покинули немудреные свои жилища, цветы пришли в упадок и дикий шиповник из глуши заполонил людские сады.
От всех воспоминаний об этой маленькой деревеньке, от всех тамошних домиков, от всех мужчин и женщин, что там некогда жили, не осталось ничего, кроме этого необычного, нежного и прекрасного румянца на лепестках диких роз.
Надеюсь я, что, когда Лондон сгинет бесследно и вернутся к жизни разоренные поля, словно изгнанники, пришедшие назад после войны, они найдут что-нибудь прекрасное в память о Лондоне, ведь мы хоть немного, да любили этот зловредный город.
Человек с золотыми серьгами
Может, мне это и приснилось. Знаю одно – однажды я ушел с шумных, запруженных машинами городских улиц и отправился в доки. Затянутые склизким зеленым илом причалы отвесно уходили глубоко в воду, а серая громадина-река текла себе мимо, крутя, вертя и швыряя туда и сюда забытый хлам. А я размышлял о народах и о безжалостном Времени и дивился на царственные корабли, недавно прибывшие с моря.
Тогда-то, если не ошибаюсь, заметил я человека с золотыми серьгами в ушах – он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на корабли. Смуглый оттенок кожи выдавал в нем южанина; иссиня-черные усы чуть припорошила соль; на нем была темно-синяя матросская куртка и высокие сапоги, но взгляд его был устремлен куда-то за корабли; казалось, он прозревает дальние дали.
Даже когда я заговорил с ним, взгляд его не утратил своей отрешенности: незнакомец отвечал мне словно бы в полузабытьи, неотрывно глядя в никуда, как если бы мысленно покачивался на волнах далеких и пустынных морей. Я спросил его, на котором из кораблей он прибыл – ведь у пристани суда теснились во множестве. Были там шхуны с убранными парусами, их прямые мачты застыли недвижно, точно зимний лес; были там пароходы и громадные лайнеры, вхолостую попыхивающие дымом в вечерних сумерках.
– Ни на одном из них, – покачал головой незнакомец.
Я полюбопытствовал, на какой из судоходных линий он плавает – он ведь, со всей очевидностью, был моряком; я назвал несколько широко известных компаний, но он их не знал. Тогда я спросил, где же он все-таки работает и кем. И ответствовал он:
– В Саргассовом море; я последний из пиратов, последний, оставшийся в живых.
Я пожал ему руку – дважды, и трижды, и сам не знаю сколько раз, – и воскликнул:
– А мы-то боялись, что вы мертвы. Боялись, что вас уже и на свете-то нет!
И он удрученно промолвил:
– Нет-нет, слишком много нагрешил я в испанских морях; мне умереть не дозволено.
Сон царя Карна-Вутры
Царь Карна-Вутра, всевластный владыка, молвил со своего высокого трона:
– Нынче ночью я воочию видел царственную Вейву-Нирью. И хотя ее отчасти застилали громадные облака, что беспрерывно проносились мимо нее и накатывали волна за волной, – однако ж лицо ее оставалось открыто, и в нем сиял лунный свет.
И сказал я ей:
«Ступай со мною – побродим у великих озер в бессчетных садах прекрасного Истрахана, где плавают лилии, дарующие усладительные сны; или отдернем ниспадающую завесу плетистых орхидей и проследуем вместе по тайной тропе через непролазные джунгли, заполонившие единственный проход в горах, со всех сторон заградивших Истрахан. Заградили горы Истрахан – и взирают на него с радостью по утрам и по вечерам, когда озера полнятся нездешним светом, и ликование это способно даже растопить смертоносные снега, кои убивают путников на пустынных высотах. Есть там долины древнее, чем щербинки на лике луны.
Уйдем отсюда вместе рука об руку, побудем там вдвоем, и либо доберемся мы до страны романтики, о
