Тень служанки - Лорд Дансени
Что же остается рассказать о судьбах Рамона-Алонсо и родственного ему дома герцога Тенистой Долины? О свадьбе Мирандолы повествуется в добрых старых книгах – словами настолько ритмичными, что они словно бы танцуют сквозь века радостной поступью, с церемонной веселостью, кои достойны этой счастливейшей темы. Им я и предоставлю увековечить сие событие в хрониках. В одном только Лондоне везучий прохожий, шагая на север по Чаринг-Кросс-роуд и удачно свернув несколько раз, обнаружит в «Антиквариуме» в конце Олд-Зембла-стрит достаточно литературы на эту тему. Там, если только старичок-смотритель не слишком глубоко погрузился в сны о былом блеске очарованных дней, как оно случается порою долгими темными субботами, он найдет нужные посетителю книги. Ибо на тамошних полках дремлют в помягчевших кожаных переплетах и посмеиваются во сне, грезя о Золотом веке, такие фолианты, как «Благословенные празднества», «Пышное угасание Золотого века», «Закат рыцарства» и «Великие времена вежества». Во всех этих книгах рассказывается о свадьбе герцога и Мирандолы, и событие сие освещено с подобающей чинностью и в великолепных красках, кои наш век считает слишком претенциозными для дел человеческих. Я уж не упоминаю о тех книгах, что хранятся в Мадриде, а тако же и о тех, что разносчики, верно, по сей день продают по деревням и селам, затерянным в долинах Испании. Довольно и того, что нет такой повести о Золотом веке, в которой не воздавалось бы должное этому счастливому дню. О свадьбе Рамона-Алонсо и Анемоны мудрые старинные книги рассказывают куда короче, ибо священный обряд совершал не епископ, да и сам король уже вернулся к бремени государственных дел. Однако ж поженились они ничуть не хуже: добрый отец Хосе обвенчал их своими руками – и одарил благословением из своего богатого запаса, накопленного к старости лет. Теперь Анемона, отринув бессчетные годы магии, старела так же, как стареем мы все, медленно, на смертный лад. И все эти золотые книги сходятся в одном старомодном преувеличении и отмечают, иногда даже подкрепляя сей факт затейливой торжественной клятвой, что Анемона с Рамоном-Алонсо жили долго и счастливо до самой смерти.
А как же чародей? Тот, чьи причудливые нити так прочно вплелись в ткань нашего повествования? Никакого заклинания вдогонку Анемоне и ее возлюбленному он не послал, как беглецы какое-то время опасались; но один удалился в свой кабинет, посвященный магии, и достал с пыльной и темной верхней полки фолиант, в котором некогда записал все, что узнал об охоте на кабанов; и воистину, ни в какой иной земле не ведают об этом искусстве больше того, что увековечено на страницах старинного фолианта, ибо тот, кто учил чародея, в кабаньей травле не имел себе равных. Весь день и всю ночь читал он свои записки, будучи убежден, что в них сокрыт очевидный путь к счастью, который ищут все философы. Но где-то на третий день, когда никто к нему так и не возвратился и чародей по-прежнему был совсем один, он понял, что напрасно искать еще кого-то, достойного воспринять от него великие тайны древности, и оторвался он от книги и молвил: «Время истекает». И поднялся он в башню, и одним глотком осушил бутыль с той жидкостью, которая зовется эликсиром жизни, и отнес бутыль в тот коридор, где Анемона так долго намывала пол, и с силой разбил ее о камень. А затем достал из ларца тростниковую флейту, и завернулся в плащ, и вышел из магического дома.
Он углубился в лес на несколько шагов и поднес флейту к губам. Сыграл на ней одну короткую затейливую музыкальную фразу и подождал, нетерпеливо прислушиваясь. Зашуршала палая листва, послышался быстрый топоток мелких тварюшек, по-эльфийски шустрых и юрких. Чародей зашагал стремительным шагом на север, а за ним по пятам следовали всевозможные магические существа: фейри, бесенята и фавны – словом, все дети Пана.
Выйдя на открытое место, чародей снова поднес к губам флейту и выдул две странные ноты: они какое-то время словно бы дрожали в воздухе повсюду вокруг, а затем медленно уплыли прочь. На этот зов откликнулись жители пустошей – малый зачарованный народец из бессчетных эльфийских холмов и ведьминых кругов – и примкнули к разношерстной волшебной толпе, что выбежала из глубин леса и последовала за Магистром. Вместе с ним ушли старые тени: и те, что были отняты у земных жителей; и те, что, по-видимому, скользили по иным полям, нежели наши, под иными светочами, нежели наше Солнце. Чародей повел их дальше – через все красоты Испании. На высоких холмах он снова выдул две ноты; и все те, кто живет не иначе как в лунном свете и в речных туманах, или в сокровенной романтике, выплескивающейся из старинных преданий, которые рассказываются ввечеру в чарующей полутьме у домашних очагов, вышли из своих потаенных укрывищ на границе древних лет и смутных далей и по ту сторону серых холмов и последовали за чародеем через поля и долины Испании, пока однажды утром не показались вдали вершины Пиренеев. Вскоре Магистр уже переходил горы вместе со всей своей невиданной свитой и бабочками, что последовали за ним из Испании. Еще один раз выдул он те же странные ноты на горном пике: тем, кто работал в полях, его высокая задрапированная в плащ фигура казалась на таком расстоянии совсем крохотной, а его диковинные спутники – не более чем точками на снегу. Однако ж Испания его услышала; и по мере того, как эти ноты, такие приманчивые и настойчивые, зажурчали среди деревушек, напевая и обещая уж и не знаю что и самым неподобающим образом отзывая народ от спокойных упорядоченных путей, протестующе затрезвонили все соборы. Колокольный звон затопил все долины и выплеснулся за гряду холмов, и воздух Испании весь напитался мелодичными, сладкими звуками, и однако ж порождения романтики и тайны прыжками следовали за Магистром; и однако ж куда больше сердец, нежели рассказывалось о том впоследствии, в тот день обратились к пику и перевалу Пиренеев. По этому перевалу
