Тень служанки - Лорд Дансени
– Мирандола, мне нужно сказать тебе кое-что наедине.
– У меня нет от него секретов, – отвечала девушка.
Рамон-Алонсо почувствовал, что его мнение ни во что не ставят; то, что Мирандола, его родная сестра, не верит, будто у него есть веские основания для подобной просьбы, больно задело юношу. Когда же она даже не подумала отойти с ним в сторону, Рамон-Алонсо в сердцах пересказал ей отцовское письмо дословно, не стесняясь присутствием герцога и разобиженно вознамерившись показать, как он был прав, прося выслушать его наедине. А затем сокрушенно поведал сестре, что помолвлен с девушкой, которую спас от чародея, и девушка эта милее первоцветов, что расцветают ясным мартовским утром в Испании.
Услышав это, герцог не сдержал улыбки.
– И она не знатного рода, так? – молвил он.
– В том-то и беда, – вздохнул Рамон-Алонсо.
– Где же она? – спросила Мирандола тихим, ласковым голосом, сами интонации которого словно бы знали братнее сердце так же хорошо, как эхо колокольного звона знает колокольню.
– Там, в лесу, – признался он.
Мирандола подняла глаза на герцога.
– Пойдемте же на нее посмотрим, – промолвил он.
Рамон-Алонсо развернулся и пошел вперед, указывая путь, а обрученные шли следом. Юноша шагал широким шагом, не оборачиваясь, как будто остался в лесу один на один со своими страданиями, глубоко разочарованный тем, что не смог поговорить с Мирандолой с глазу на глаз, ибо он возлагал большие надежды на сестрину мудрость, – ему бы только потолковать с ней наедине, как он частенько делал в детстве, улаживая неприятности более мелкие! Он шел, невесело понурившись; хотя в какой-то момент ему почудилось, что позади раздался тихий смех.
Рамон-Алонсо дошел до того места, где ждали Анемона и Педро, и по-прежнему молча указал на девушку рукою – туда, где стояла она, улыбаясь, прелестная, подобно цветку, что открывает лепестки поутру в росах ранней весны, – в точности такая, как юноша описывал. Герцог снял шляпу и поклонился, а Мирандола подошла к Анемоне и расцеловала ее.
– А я должен жениться на девушке знатного рода, – горько произнес Рамон-Алонсо.
В первое мгновение – одно из тех кратких мгновений, которые Судьба зачастую использует, чтобы довести до совершенства событие, которое определит весь ход последующих лет, – никто не произнес ни слова. А затем Анемона медленно повернулась в сторону Арагоны и своих односельчан, которые ее отвергли.
– Погодите, – воскликнул герцог. – Я напишу Всесправедливейшему государю. Благослови его Господь, он нам поможет!
Никто не знал до тех пор, пока письмо не было написано, о чем именно герцог собирается попросить и что именно Всесправедливейший и Достославный монарх содеет; однако ж неожиданным образом всё вроде бы разрешилось.
Так что Мирандола, и герцог, и Рамон-Алонсо отправились обратно в Башню. Но не Анемона; ведь Рамон-Алонсо пока еще не знал, что сказать про нее отцу, хотя герцог вновь зажег в нем надежду, и засияла она, высвечивая вереницу грядущих лет. И тут в голове юноши молнией сверкнула мысль – и ничего лучше не придумал бы он в ходе долгих раздумий! – он вспомнил об отце Хосе и велел Педро отвести девушку под кров достойного священника. Так Педро и поступил; и там до поры поселили девушку и обходились с нею как с почетной гостьей, и, если бы память ее сохранила больше, нежели смутные намеки о темных веках, проведенных в зловещем лесном доме, отец Хосе изрядно удивился бы, – впрочем, он и без того был близок к тому; а ведь он так хорошо знал природу человека и прискорбную его повесть, что удивляться разучился давным-давно, с тех пор, как был еще приходским викарием и весь мир казался ему внове. А в Башне, пока родители приветствовали Рамона-Алонсо и выслушивали невразумительные обрывки его истории, основное содержание которой ему до поры следовало скрывать, герцог Тенистой Долины своей собственной рукою – что далось ему непросто и стоило преизрядных усилий, – написал письмо Победоносному королю. В нем весело сообщил он своему задушевному другу радостные вести о своем новообретенном счастье, добавил смиренную просьбу касательно Анемоны и завершил письмо очередными заверениями в неизменной преданности своего дома достославному королевскому роду. А между тем вернулись лучники со своей жалкой добычей: ведь герцог отправил их пострелять кроликов. Одному из лучников герцог тотчас же вручил письмо и наказал безотлагательно доставить его блистательному адресату. Лучник поспешил в путь, как было велено, и шел, не отдыхая, весь остаток дня и почти всю ночь, так что на рассвете увидел, как золотятся в лучах солнца шпили дворца – гордости и радости Золотого века. Там высочайший король, сей Победоносный монарх, восседал на троне из дерева, золота и бархата; свет только что внесли, и двое прислужников застыли у трона с затейливыми факелами в руках, чтобы король видел, что делает, ежели затеет что-то новое; но королю нечего было делать, кроме как размышлять над прежними заботами, ибо владения его были весьма обширны. И тут в зал вошел наш лучник.
Его величество прочел письмо и немало возрадовался. И вскочил он с трона, и распорядился, чтобы тотчас же начались приготовления. Приготовления к чему, спросите вы? Представьте себе, к отъезду, ибо король вознамерился почтить свадьбу герцога и Мирандолы своим присутствием. Но и в разгар ликования, и торжественных приготовлений, и тяжких наследных забот король не позабыл о прошении своего друга и о смиренной Анемоне. Так что снова отдал он распоряжение, требуя принести перо. И принесли ему перо на ало-желтой подушечке, ибо таковы гербовые цвета Испании. Победоносный монарх взялся за перо и своей собственной рукою вывел на пергаменте безвестное имя Анемоны – от первой и до последней буквы. В великолепном зале, красе и гордости Золотого века, начертал он пространный указ, прощающий Анемоне ее низкое происхождение, и подписал прощение своим именем, и запечатал его большой государственной печатью Испании. Указ этот отнесли на ало-золотой подушке к архиепископу, что состоял при короле и неусыпно заботился о его духовных нуждах. И воздел архиепископ руки, и благословил указ.
Лучник доставил указ обратно к герцогу, а тот вручил его Рамону-Алонсо. Отныне и впредь упоминание о низком происхождении Анемоны считалось государственной
