Тень служанки - Лорд Дансени
– Он нас не заметил, – весело сказал Гонсальво.
– Угу, – откликнулся Гульварес.
Под их ногами похрустывали мелкие ракушки; Гонсальво ждал более развернутого ответа.
– Уехал наконец! – сказал Гонсальво.
На сей раз Гульварес ничего не ответил; только ракушки похрустывали в тишине.
Гонсальво казалось, что весь мир вокруг так же светел и прекрасен, как светло и прекрасно у него на душе, но, заметив, что Гульварес его радости не разделяет, он заговорил с ним о трех славных лужках, хоть и вздохнул при этом украдкой. Но даже это не развеяло мрачного настроя Гульвареса.
– Красивые они, правда? – не отступался Гонсальво.
– Да, да, – нетерпеливо бросил Гульварес и снова погрузился в необъяснимое молчание.
Гонсальво подивился про себя – и тут вдруг задумался: «А Педро-то где же?»
Педро держал наготове герцогского коня чуть дальше по дороге: почему он до сих пор не вернулся? Или он прохлаждается в лесочке, ворон считает, когда в конюшне работы невпроворот? Сеньор Башни досадливо заозирался, но бездельника так и не высмотрел.
Герцог, конечно же, давным-давно вышел на дорогу, сел на коня и уехал: Педро полагалось вернуться тотчас же, нигде не задерживаясь. «Кто не работает, тому не платят», – подумал сеньор. И в гневе своем долго честил про себя Педро-садовника на чем свет стоит.
А потом вдруг подумал: «А Мирандола-то куда запропастилась?»
– Странное дело, – сказал он Гульваресу, – вот и Мирандола что-то не возвращается.
Мрачный Гульварес смерил сеньора Башни взглядом, в котором явственно сквозило презрение.
– Угу, – буркнул он.
– Странное дело, – повторил Гонсальво.
В душе его медленно нарастало беспокойство; теперь молчали уже оба.
– Сюда, – позвал Гонсальво, выходя сквозь брешь в изгороди к пригорку посреди поля сразу за садом, откуда хорошо просматривалась дорога. Гульварес угрюмо последовал за ним.
Так вот же он – герцогский конь, а рядом ждет Педро, ничему ровным счетом не удивляясь, как видно по его позе, – просто держит коня под уздцы и ждет, как ждут цветы и овощи!
– Они все еще там, – сказал Гонсальво; Гульварес хмыкнул.
Рассматривать тут было нечего – эка невидаль, терпеливый слуга держал в поводу довольно-таки терпеливого коня! Вскоре Гонсальво отвернулся и вместе с Гульваресом медленно побрел обратно в сад. И снова ступили они на тропу, усыпанную мелкими ракушками.
И тут – в сверкающем ореоле чудесных надежд и фантазий, ведóмые тем вдохновением, что тревожит холмы по весне, – из лесу рука об руку вышли Мирандола и герцог Тенистой Долины. В их лицах полыхало лето.
– Да он возвращается! – воскликнул Гонсальво.
Гульварес кивнул.
– Он идет обратно! – недоумевал Гонсальво.
А Мирандола и герцог Тенистой Долины шли себе и шли, словно уже пересекли границу земли, над которой вставало утро, и уходили дальше и дальше в его золотое сияние, все ярче подсвечивающее их лица, – и оставляли позади холодные, сиротливые земли, чарами не затронутые.
Больше ничего не сказал Гонсальво, но только удивленно ахал и охал, а Гульварес так и вовсе молчал, как в рот воды набрав, ведь причиной его мрачного настроения именно эти события и послужили. Но сеньора Башни, проходя мимо высокого окна, выглянула наружу и сразу поняла все про Мирандолу. И вскорости эти пятеро, следуя тремя разными путями, сошлись у двери, что выводила в сад. А сеньора Башни, глядя на хмурого как туча Гульвареса и сияющую Мирандолу, пока супруг ее срывающимся от изумления голосом вопрошал и восклицал, вспоминала грозу, что некогда надвигалась с моря на рассвете, а маленькие белые птахи с криками бегали по песку.
И тут вдруг Гонсальво обомлел: у него наконец-то открылись глаза на истинное положение дел, ясное как божий день, – на то, что давно уже стало понятно Гульваресу. Все вошли в дом, Гонсальво шел последним и молчал. История моя близится к завершению.
В комнате, где по стенам висели рогатины для охоты на кабанов, все принялись строить планы на будущее – как это обычно происходит у людей, – ведь они слепо и доверчиво рассуждали про себя о темных путях судьбы, как если бы видели их своими глазами; и высказались бы вслух, да только герцог никому не давал и слова вставить – говорил только он, пылко, весело и поэтически. Нескоро удалось Гонсальво затронуть вопрос, давно уже наболевший, – вопрос о сундучке и о приданом Мирандолы.
– Что до приданого, – отмахнулся герцог, – дайте мне… – и начал городить какую-то чушь про локон ее волос, или ресницу, или веер.
– Тогда, Ваше Сиятельство, – промолвил Гонсальво, когда ему представилась наконец возможность подать голос, – примите хотя бы этот сундучок, который, будь фортуна благосклоннее к моему дому, давным-давно был бы доверху наполнен золотом, ибо он всегда предназначался для приданого моей дочери, хотя покамест, к несчастью, пуст, как вы можете убедиться своими глазами.
И взял он ключ, и открыл сундучок, который и в самом деле оказался пустым, в точности так, как и было сказано; и уже собирался обеими руками вручить сундук герцогу. Но Мирандола напомнила:
– Отец, этот сундучок обещан сеньору Гульваресу.
Гонсальво, уже склонившийся было в поклоне с сундучком в руках, резко выпрямился и удивленно воззрился на дочь. Но Мирандола ответила ему недрогнувшим взглядом из-под изогнутых черных ресниц, не произнеся больше ни слова. И спустя какое-то время, молча, дивясь самому себе, он вручил сундук Гульваресу, а тот взял его, даже не поблагодарив, – это в самый-то разгар куртуазного века! – засунул под мышку, вышел из комнаты и покинул дом. Сеньора Башни хотела было что-то сказать, но ее снова опередил герцог. Речи его скорее походили на слова тех песен, что в Золотом веке поют порою в юности, лунными ночами, под перезвон мандолины, нежели здравое и разумное ви`дение будущего. А пока говорил он, в голове Гонсальво роились мысли, да такие шустрые и беспорядочные, что ему срочно понадобился отец Хосе, который так хорошо умел утихомиривать сумбур в мыслях, и задумался сеньор Башни, под каким бы предлогом его призвать, ведь нужды в священнике пока еще не возникло. И тут Гонсальво вспомнил про сына, и про всю эту свою затею с золотом для приданого, и про то, что подобает и следует сообщить Рамону-Алонсо о помолвке сестры. Вот и он, достойный повод для письма! Гонсальво незаметно выскользнул из комнаты и велел Педро спешно
