Тень служанки - Лорд Дансени
Глава XXIX
Дубовый сундучок, окованный серебром, переходит в руки сеньора Гульвареса
Герцогу недужилось вот уже седьмой день. Что там насчет гнева, никто не знал, ведь на Мирандолу он не гневался, а никто другой входить к нему не смел. Но болезнь стремительно отступала; было ясно, что очень скоро силы к гостю вернутся. Очень скоро он встанет с постели и уедет прочь. «И тогда, – думал про себя Гонсальво, – надо звать отца Хосе, и прости-прощай, мои славные лужки!»
Так что с утра спозаранку пошел он посмотреть на три своих ненаглядных лужка, пока их до половины накрывает тень леса и роса на траве еще не высохла. Пошел он, размышляя про себя, а в самом ли деле они так красивы, как запечатлелось на картине его памяти. Увы! Память не подвела. Гонсальво бы утешился, убедившись, что это самые что ни на есть заурядные, ничем не примечательные лужки. Но нет, они были волшебно прекрасны: не иначе как лесные феи крадучись вышли из-за деревьев и зачаровали луга; расстилались они там, одетые, как всегда, глубокой древней тайной и затянутые сизой дымкой рос и паутины. А еще – разливалось над ними то сокровенное чувство, которое нисходит на нас, когда мы говорим о доме. Да, это были самые обыкновенные луга, сбрызнутые утренней росой, и на глазах у Гонсальво выступили самые обыкновенные слезы – он был человеком простым, и корни тамошних трав каким-то непостижимым образом переплелись вокруг его сердечных струн.
Долго глядел он на свои лужки, пока не заметил, что он не один: какой-то человек шел в его сторону через травяные угодья и по пути придирчиво их рассматривал. Это был Гульварес. Он тоже вышел посмотреть, так ли луга хороши, как про них говорят.
Солнце уже поднялось над верхушками деревьев. Гонсальво запрокинул голову.
– Как распогодилось-то! – сказал он подошедшему Гульваресу.
– Да, денек отменный, – весело откликнулся Гульварес. И, разом посерьезнев, заявил: – Вон та приступка у изгороди совсем развалилась: починить бы надо.
Приступка и впрямь была совсем старая: когда-то ее смастерили из превосходных старых бревен, но с тех пор древесина отсырела и иструхлявилась, ступеньки затянуло мхом и какой-то диковинной порослью. Гонсальво помнил эту приступку столько же, сколько себя.
– Хорошая когда-то была приступка, – промолвил Гонсальво.
– Не сомневаюсь, – сказал Гульварес.
Гонсальво вздохнул.
– Славные лужки, верно? – промолвил он.
– Очень даже, – подтвердил Гульварес. Но, прежде чем ответить, он обвел луга дотошным взглядом, что несколько удручило хозяина.
– Пора завтракать, – напомнил Гонсальво.
– Да-да, – сказал Гульварес, снова развеселившись. – Я бы заморил червячка.
И пошли они прочь от этих великолепных лугов, и утро сияло ярким светом, по-видимому, для одного только Гульвареса.
Сеньора Башни ожидала их в пиршественной зале, но не Мирандола: девушка так и не появилась за завтраком. Гульварес, взбодренный утренней прогулкой и очарованный видом вожделенных лужков, преисполнился развеселой игривости, которой преохотно дал бы выход в галантных комплиментах прекрасной девушке. Но где же Мирандола?
– Она завтракает с герцогом, – сообщила сеньора Башни.
Гульварес ждал. Утро минуло, а девушка так и не пришла, и напряженное нетерпение сказалось на игривости Гульвареса так же, как мякоть плодов меняется при брожении.
Мирандола возвратилась вскоре после полудня: в лице ее невозможно было прочесть, хорошо герцогу или плохо, а сама она ничего о больном не сказала, пока отец не принялся ее расспрашивать.
– Он превосходно себя чувствует и намерен завтра пуститься в путь, – сообщила она.
– Так он уезжает? – переспросил Гонсальво.
– Да, завтра, – подтвердила Мирандола.
– Он все еще гневается на нас? – промолвил Гонсальво.
– Не знаю, – покачала головой девушка.
Что ж, значит, завтра все и выяснится. Гонсальво снова задумался о своем плане и вышел с Гульваресом в сад – обсудить, как бы Мирандоле вывести герцога на дорогу, в то время как он сам, его супруга и Гульварес будут ждать в другом месте. А в доме мать посмотрела на Мирандолу и уже собиралась было что-то сказать, да только всякий раз, как окидывала она взглядом дочь, она не видела никаких признаков того, о чем ей так хотелось поговорить, так что почтенная сеньора сжала губы и промолчала. Когда Гонсальво с Гульваресом вернулись из сада, Мирандола снова пошла отнести герцогу еды и питья.
А Гульварес сидел и хандрил и заговаривал, только если к нему обращались, после чего снова погружался в свои неприятные думы – на все одну и ту же, ведомую лишь ему тему, как мнилось Гонсальво. Гость, по-видимому, взвешивал какую-то мысль или ломал голову над какой-то проблемой, новой и неожиданной, понять которую затруднялся, но и отмахнуться от нее не получалось. Один раз Гульварес уже открыл было рот, но то, что он собирался сказать, показалось ему настолько невероятным, что в итоге он не сказал ничего. Так что сидел он там, погрузившись в раздумья – а напрягать мозг он был непривычен! – и тем более пребывал в растерянности, что думать-то приходилось самому, ведь эта его неожиданная мысль казалась слишком невероятной, чтобы поделиться ею с Гонсальво, и прямо-таки граничила с безумием. А пока Гульварес угрюмо судил и рядил про себя, среди всего того, что занимало его ум, три славных лужка отступили куда-то на задний план.
На следующее утро герцог встал с постели. Четверо старших лучников, которые всю неделю скользили по дому как статные безмолвные тени, почти ни с кем не заговаривая, теперь встрепенулись и насторожились, словно ласточки в преддверии сентября. Все было готово к отъезду.
Прежде чем спуститься, герцог изволил позавтракать. Можно было отправляться в путь хоть сейчас. Мирандоле осталось только встретить его у подножия лестницы и вместе с четырьмя лучниками проводить по тропе через выступающий участок леса до проезжего тракта, к тому месту, где Педро уже держал наготове заседланную лошадь, – так герцог, вопреки своим ожиданиям, не увидится ни с сеньором Башни, ни с Гульваресом и
