Тень служанки - Лорд Дансени
– Я вышел с первым светом, – сообщил Педро.
Рамон-Алонсо взял письмо. Педро глядел и все никак не мог наглядеться на своего молодого господина; а потом он посмотрел на Анемону и понял, как обстоят дела, но смолчал.
– Вот моя госпожа, – сказал Рамон-Алонсо Педро-садовнику, оторвавшись от письма.
И Педро опустился на одно колено в дорожную пыль и поцеловал Анемоне руку. Этот первый привет из Башни показался счастливым предзнаменованием, и Анемона на краткий миг приободрилась. Но вот оглянулась она на Рамона-Алонсо: тот с превеликим изумлением вчитывался в письмо. Сперва Анемоне померещилось, что вести пусть и удивительные, но добрые; это она ясно прочла в лице юноши, хоть буквы читать и не умела. Однако затем содержание письма изменилось, и, дойдя до последних строк, Рамон-Алонсо заметно встревожился.
Глава XXVIII
Гонсальво поет провансальскую песенку, некогда новомодную
Вот как вышло, что сеньор Башни снова послал за отцом Хосе и велел ему написать письмо под свою диктовку; а письмо было сложено, и запечатано, и вручено Педро-садовнику, дабы тот отнес его Рамону-Алонсо в чародейский лесной дом.
В тот самый день, когда отец Хосе ушел из Башни и вернулся к себе, герцог до самого вечера пролежал в постели и весь извелся. Его загадочный недуг длился уже третьи сутки. Всякий раз, как в коридоре раздавались шаги, он пепелил дверь негодующим взглядом, и угасал его гнев только при виде Мирандолы. Герцог редко с нею заговаривал, но проклинать ее не мог; он принимал еду из ее рук, и никто больше не смел к нему приблизиться. Вот так прошел тот день, и настал вечер, и Гульварес взял в руки старую хозяйскую гитару, на которой Гонсальво играл невесть сколько лет назад, и забренчал на ней, и запел – в той самой комнате, где по стенам висели рогатины для охоты на кабанов. Песенка эта звенела в долинах андалусийских холмов так давно, что никто уже и не помнил, кто спел ее первым и откуда она взялась. То был любовный романс, весьма популярный на Юге. В разных деревнях его пели по-разному, переиначивая слова, и влюбленный мог выбирать из множества вариантов. Гульварес пел с надрывом, то и дело поглядывая на Мирандолу и выпевая самые нежные строки особенно громогласно. Когда романс отзвучал, хозяйка поблагодарила певца, а Гонсальво принялся было рассказывать, какие старые песни знавал некогда сам, но жена его одернула: мол, дай сказать Мирандоле; и оба умолкли, выжидая, чтобы дочка поблагодарила Гульвареса.
– Песенка недурна, – промолвила девушка. – Не дай Боже и святые угодники, ее герцог услышит!
И столько благоговейного страха прозвучало в ее голосе, что тревога девушки передалась и Гульваресу.
– Г-герцог? – пролепетал он.
– Ох, не дай Боже, услышит герцог! – повторила она. – Ибо им владеет необъяснимая ярость, и вспыхивает она от малейшего звука. Боюсь, как бы не восстал он со своего ложа и не зарубил тебя.
С этими словами девушка прислушалась, не пробудился ли герцог. Гульварес побагровел, пробормотал: «Ну что вы!» и «Это вряд ли!»; сеньора Башни воскликнула: «Мирандола!» – а сеньор Башни не знал, что и сказать.
Воцарилось молчание, Гульварес все еще заливался багровым румянцем, словно подернутое дымкой осеннее солнце недвижным вечером. И лишь Мирандола оставалась спокойна и невозмутима.
Наконец, чтобы развеять гнетущую тишину, Гонсальво спел развеселую любовную песню, которая во времена его собственной юности только-только пришла из Прованса. В ту пору знали ее лишь те, кто не закрывал глаза на события большого мира за пределами Испании, кто отслеживал веяния времени и зорко подмечал все то новое, что несли они; вот таков был и Гонсальво, потому и перенял он эту песенку вскорости после ее появления в Испании (ее принес из-за Пиренеев странствующий менестрель, так же, как птицы порою приносят в клюве чужеземные семена); а вот среди трубадуров песня эта считалась очень старой. Распевая, Гонсальво думал о былых днях, когда знание этой песенки придавало человеку веса, свидетельствуя, что певец либо побывал в дальних странах, либо обладает острым, сметливым умом, открытым для всего нового; чем веселее звучали ноты, тем больше думал Гонсальво о тех днях. А чем больше думал он о тех днях, тем больше сожалел, что все они канули за холмы. В голосе Гонсальво зазвучала тоска. Каждая строка песни словно бы уносила его все дальше и дальше от того юноши, который давным-давно мог похвастаться знанием новомодной песенки из Прованса. Ну да что там! Все мы рано или поздно оказываемся в плену у подобных чувств. Но Гонсальво не был склонен к созерцательности; такие чувства просыпались в нем чрезвычайно редко и почти его не тревожили; а вот теперь вдруг всколыхнулись в его груди при звуках песни и при мысли о том, что она, чего доброго, уже далеко не новинка. Его тоска усиливалась. Память выуживала из далекого прошлого эти веселые строчки – и интонацию такую же грустную, как постанывания старика, который тащит из колодца ведро с кристально чистой водой, а все его немощные суставы скрипят и ноют.
Гульварес знал провансальский язык не лучше Гонсальво, и все-таки живая и бодрая мелодия должна была бы подсказать ему, что песенка эта веселая. Но он пристально наблюдал за хозяином и в его лице увидел то же, что расслышал в интонациях; и промокнул глаза платком, думая угодить Гонсальво. Тогда Гонсальво принялся ему втолковывать, что это очень веселая песенка и весьма ценилась как таковая в лучшие времена, даже если и не сейчас; а Гульварес все пытался вставить слово и оправдать свой платок. А почему же казалось, будто Мирандола улыбается про себя? Ведь у нее даже губы не двигались! Но вот сеньора Башни, видя, что хоть развеселая песенка Гонсальво давящую тишину и нарушила, но напряженность не развеялась, поднялась с места и поманила Мирандолу рукой; и, обратившись к Гульваресу с учтивыми словами, положила конец объяснениям мужчин и
