Человек, который съел Феникса - Лорд Дансени
«Но почему она так поступила?» – спросил я.
«Просто так, я полагаю, – сказал лебедь. – Для того, чтобы не утратить навык, ну и из злобы, конечно… Что за удовольствие быть ведьмой, если не на кого налагать заклятья? Вот она и заколдовала меня, тем более что эта ведьма всегда недолюбливала моего отца, великого короля, который сам был не чужд магии».
«Мне жаль, что с вами случилась такая незадача», – сказал я.
«С одной стороны – действительно жаль», – ответил лебедь.
Разумеется, я никогда не смог бы с ним разговаривать, если бы не съел феникса. Благодаря мясу волшебной птицы я слышал и понимал, что он говорит, так же ясно, как понимаю, что говорит мне ваша милость. У лебедя, кстати, был довольно странный выговор – казалось, будто каждое его слово эхом отражается от каких-то далеких утесов.
– Что еще он тебе говорил? – поинтересовался я.
– Еще лебедь сказал, что старуха заколдовала его на целую тысячу лет, как это водится между ведьмами, – охотно объяснил Пэдди. – И я сказал: «Когда-нибудь ваш срок закончится, и вы снова станете человеком. Лучше поздно, чем никогда», – добавил я, ибо мне было хорошо известно, что в Таре уже тысячу лет как нет никаких королей.
«Я знаю, – ответил мне лебедь. – Однажды, – как раз тогда, когда истекла первая тысяча лет, – я вернулся домой с далекого севера, но ведьма уже поджидала меня. Да, коварная старуха подкараулила меня здесь! Я прилетел на это озеро, потому что садиться на воду удобнее всего, подплыл к ивам и вышел на берег. Я уже чувствовал, как слабеет заклятье, как оно отпускает меня и, словно эхо, уносится прочь. Последнее перо упало на землю, и я снова стал принцем… И в этот момент ведьма, словно сгусток мрака, выскользнула из-за ствола ближайшей ивы и подняла свою скрюченную руку, и не успел я отступить хотя бы на несколько шагов, ибо расстояние ослабляет силу магии, как ведьма пробормотала свое варварское заклятье и заколдовала меня еще на тысячу лет. Так я снова стал лебедем, в чем вы можете убедиться собственными глазами».
«Вот это скверно», – сказал я.
«Еще как скверно», – согласилась птица.
«Вы, наверное, скучаете по вашему королевскому дворцу?» – сказал я.
«Скучаю», – признался лебедь.
«И вам, должно быть, очень не хватает привычной обстановки и прочего».
«Да, – сказал лебедь. – Весьма не хватает».
«Вероятно, вам бывает очень одиноко в унылом поднебесье где-нибудь между Норвегией и Ирландией», – продолжал я.
«Вы сказали – „в унылом“?! – воскликнул лебедь. – Негоже говорить так о величественных и прекрасных небесах! Что на земле может сравниться с ними, за исключением моря?»
«Прошу прощения, я вовсе не хотел их хаять», – извинился я, ибо лебедь, похоже, не на шутку рассердился.
«Никто не должен отзываться о небесах уничижительно и с пренебрежением! – твердо сказала птица. – Да и как это возможно? Их красота – волшебство, равного которому нет. Утро, полдень, закат – вот три величайших чуда света. А видели бы вы небеса в пасмурные дни, когда лучи солнца сверкают на серебристой равнине и заставляют величественные облачные горы вспыхивать золотыми бликами! Тогда, и только тогда, мы воочию наблюдаем подлинное величие небесного свода».
«Я в этом не сомневаюсь», – сказал я, пытаясь прервать лебедя, ибо то, что он говорил о солнце в пасмурный день, было мне не совсем понятно; возможно, он имел в виду обратную сторону облаков, которая, насколько я знаю, действительно могла выглядеть так, как лебедь только что описывал. Но птица продолжала вещать так, словно ничего не слышала.
«Что на земле способно сравниться с великолепием сумерек в их естественной обители? И великие ветры тоже живут в небесах подобно четырем могучим коням, пасущимся на предназначенной только для них лужайке. А звезды? Какой земной свет может хотя бы приблизиться к их спокойному, холодному сиянию?»
Потом лебедь стал рассказывать о конях, на которых он ездил, когда был человеком, и при этом насмехался над бедными тварями, потому что они не могли скакать так же быстро и преодолевать такие же расстояния, как ветра, проносящиеся высоко в небе.
«Я добирался сюда из Норвегии за то же время, – говорил лебедь, – какое понадобилось бы, чтобы доехать на одном из этих одров от Тары до той болотистой равнины, где в изобилии водятся птицы». И под равниной он, должно быть, подразумевал долину Керраг в графстве Килдэр, ибо именно так называли ее в те времена древние ирландцы.
И я попытался оправдать нашу Землю и коней графства Мит и сказал, – мол, я сомневаюсь, что даже самый проворный ветер, какой только можно найти в поднебесье, сумеет добраться сюда из Норвегии скорее, чем один из наших скакунов домчится из Тары до Керрага, но тут лебедь принялся упрекать несчастных земных коней в том, что им необходимы и отдых, и еда, тогда как четыре великих ветра, которые он встречал в небе, вовсе не нуждаются в подобных пустяках; среди них был, кстати, один стомильный ураган, рядом с которым, по словам лебедя, лучшая наша лошадь выглядела бы глупо. И тут я решил, что лебедь, у которого уже больше тысячи лет не было на земле никакого достойного дела, думает об унылых и пустых пространствах холодных небес слишком хорошо.
Вот почему я постарался привлечь его внимание к более серьезным вещам; так, я сказал лебедю, что в мире не найдется ничего такого, чему нельзя было бы противопоставить какой-то другой вещи, и это относится и к футболу, и к скачкам, и ко всему остальному, о чем ему только приходилось слышать, и, безусловно, это правило приложимо и к заклинаниям. Иными словами, сказал я, если одна скверная старая ведьма заколдовала его, другая может снять с него заклятье.
«Это действительно так?» – спросил он.
«Конечно», – ответил я и рассказал лебедю, как я съел феникса и благодаря этому обрел способность видеть существа, обитающие за гранью обыденности, и еще я сказал, что смогу отыскать для него какую-нибудь ведьму быстрее, чем мальчишка в большом городе сумеет вызвать вам такси. И возможно, добавил я, эта ведьма найдет заклинание против той, первой ведьмы, которая превратила вашу милость в лебедя; если я все же не сумею отыскать подходящую колдунью, то попытаюсь составить собственное заклинание против злых чар. Но царственная птица почему-то заинтересовалась моим предложением совсем не так сильно, как можно было ожидать, – она только расправила перья и, вместо того чтобы слушать дальше, изогнула шею и стала любоваться своим отражением в воде.
«Ну что, сделать мне это для вашей
