2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков
“Дюма-отец план одобрил, сказал, что уезжает на юг, и потребовал, чтобы к его возвращению, через месяц, была готова первая часть.
– А уже тогда я пройдусь рукой мастера, – пообещал он.
Мы заныли.
– Валюн, пройдитесь рукой мастера сейчас, – сказал Ильф, – вот по этому плану.
– Нечего, нечего, вы негры и должны трудиться.
И он уехал”.[555]
Катаев уехал на Зеленый Мыс, курорт неподалеку от Батуми. Ильф и Петров (“друг” и “брат”) присылали ему “отчаянные телеграммы, прося указаний по разным вопросам, возникающим во время сочинения романа”. Он отвечал: “Думайте сами”, а затем “и совсем перестал отвечать, погруженный в райскую жизнь в субтропиках, среди бамбуков, бананов, мандаринов, висящих на деревьях как маленькие зелено-желтые фонарики…”[556] Он тоже работал – писал “Квадратуру круга” для МХАТа и время от времени совершал набеги “на Батум с бамбуковыми галереями его гостиниц, с бархатной мебелью духанов, где подавалось ни с чем не сравнимое кипиани в толстых бутылках с красно-золотыми этикетками”.[557] Кипиани – это хванчкара, полусладкое вино, которое еще до революции вырабатывал винный заводик князей Кипиани.
Валентин пил кипиани в субтропических райских садах, а брат и друг писали роман в холодной дождливой Москве. После рабочего дня ужинали в столовой Дворца труда и возвращались на рабочее место. В громадном здании кроме Ильфа и Петрова оставались только ночные сторожа. “Под потолком горела слабая лампочка. Розовая настольная бумага, покрывавшая соседние столы, была заляпана кляксами и сплошь изрисована отчаянными остряками четвертой полосы. На стене висели грозные «Сопли и вопли»”.[558] Сочиняли вместе, а писал Петров. У него с гимназических времен был хороший почерк.
Первую фразу романа сочинил Ильф. Он предложил начать роман “старомодно и просто”: “В уездном городе N”.
“Посвящается Валентину Петровичу Катаеву”
Соавторы работали не покладая рук. “Ильф расхаживал по узкой комнате четвертой полосы”, иногда переходил в профсоюзный отдел. От усталости Петров засыпал с пером в руке: “Просыпался от ужаса – передо мной были на бумаге несколько огромных кривых букв. Такие, наверное, писал чеховский Ванька, когда сочинял письмо «на деревню дедушке»”.[559] Домой возвращались далеко за полночь. За первый месяц работы написали более шести или даже семь авторских листов. Для месяца работы – это огромный объем, ведь писатели еще и днем должны были работать, в творческий отпуск их никто не отправлял. “Неужели наступит момент, когда рукопись будет окончена и мы будем везти ее на санках. Будет идти снег. Какое замечательное, наверное, ощущение – работа закончена, больше ничего не надо делать”[560], – писал Евгений Петров двенадцать лет спустя, уже на вершине славы, на новом подъеме своей карьеры, о давних своих мыслях и мечтах. А тогда, в 1927-м, Ильф и Петров совсем не были уверены, получается ли роман. Но отступать было некуда, и вот почему.
Перед отъездом на юг Катаев успел заключить договор с журналом “30 дней” и, возможно, издательством “Земля и фабрика”.[561] Так что крестным отцом нового романа стал Владимир Нарбут, еще успешно руководивший своим издательским “концерном”. Соавторы должны были спешить, потому что публикация первых глав намечалась на начало будущего 1928 года. Договор не сохранился, но его существование не вызывает сомнений. По словам Катаева, он, вернувшись из Батуми, пообещал заехать в издательство и переписать “договор с нас троих на вас двоих”.[562]
Из воспоминаний Евгения Петрова:
“– Вы знаете, мне понравилось, что вы написали. По-моему, вы совершенно сложившиеся авторы.
– А как же рука мастера? – спросил Ильф.
– Не прибедняйтесь, Илюша. Обойдетесь и без Дюма-пэра. Продолжайте писать сами. Я думаю, книга будет иметь успех.
Мы продолжали писать”.[563]
Рассказ Петрова короткий и скромный. Его старший брат полвека спустя будет намного красноречивей.
“Едва я появился в холодной, дождливой Москве, как передо мною предстали мои соавторы. С достоинством, несколько даже суховато они сообщили мне, что уже написали более шести печатных листов.
Один из них вынул из папки аккуратную рукопись, а другой стал читать ее вслух. <…>
Я получил громадное удовольствие и сказал им приблизительно следующее:
– Вот что, братцы. Отныне вы оба – единственный автор будущего романа. Я устраняюсь. <…>
– Позвольте, Дюма-пэр, мы очень надеялись, что вы пройдетесь по нашей жалкой прозе рукой мастера, – сказал мой друг (Илья Ильф. – С. Б.) <…>.
– Я больше не считаю себя вашим мэтром. Ученики побили учителя, как русские шведов под Полтавой. Заканчивайте роман сами, и да благословит вас бог”.[564]
Поступок честный и красивый. И это тот самый Катаев, чью фамилию Борис Чичибабин будет рифмовать с “Негодяев”. “Репутация писателя талантливого, но демонстративно аморального и беспринципного преследовала К[атаева] с первых шагов в литературе”[565], – пишет критик и литературовед, главный редактор журнала “Знамя” Сергей Чупринин. А Катаев мог бы сказать о себе словами героя Бомарше: “Я лучше, чем моя репутация”.
И всё же он поставил соавторам два условия. Первое: на деньги от первого же гонорара купить ему золотой портсигар, в то время – одно из свидетельств высокого статуса мужчины, как сейчас – дорогие часы.
Это условие Ильф и Петров, не привыкшие к большим деньгам, исполнили не сразу. А когда купили-таки, портсигар оказался небольшим, женским. “Жмоты”, – заметил Катаев полвека спустя.
Второе условие они выполнили сразу.
“…Вы обязуетесь посвятить роман мне, и вышеупомянутое посвящение должно печататься решительно во всех изданиях как на русском, так и на иностранных языках, сколько бы их ни было”[566], – заявил он Ильфу и Петрову.
История, очевидно, подлинная. Все издания “Двенадцати стульев” посвящаются Валентину Петровичу Катаеву. “Я не без тайного тщеславия прочел это посвящение”[567], – признался он.
“– Знаете ли вы, что вашему пока еще не дописанному роману предстоит не только долгая жизнь, но также и мировая слава?
Соавторы скромно потупили глаза, однако мне не поверили. Они еще тогда не подозревали, что я обладаю пророческим даром”.[568]
Легко быть пророком пятьдесят лет спустя. “Двенадцать стульев” к этому времени прочитают миллионы, целые поколения будут разговаривать цитатами из бессмертного романа. Но ведь Катаев сразу потребовал, чтобы роман посвятили ему. Значит, и в самом деле предвидел невероятный, фантастический успех книги.
Публикация “Двенадцати стульев” растянулась на семь месяцев. Журнал “30 дней” отличался от литературных толстяков. Он был иллюстрированным и не очень толстым, меньше ста страниц. Летом “Земля и фабрика” выпустила и первое книжное
