2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков
Все уверены, что их контору ждет то же самое. Общественное мнение озвучивает курьер Никита. Как только он узнаёт, что Филипп Степанович с кассиром Ванечкой отправились в банк, чтобы получить двенадцать тысяч рублей, зарплату для сотрудников, Никита спешит их догнать. Не остановить, не усовестить – только успеть получить свое жалованье, да еще берет доверенность у знакомой уборщицы: пусть хотя бы они двое не останутся без денег.
Остальное – предрешено. Именно Никита выступает в роли змея-искусителя и подталкивает бухгалтера и кассира к растрате. Путь начинается в пивной, куда Филипп Степанович, Ванечка и Никита зашли, чтобы под расписку выдать Никите его заработок.
Первый шаг – скромный. В холодный, дождливый день уставшие и промокшие насквозь совслужащие заходят в пивную:
“– <…> дай ты нам, братец, парочку пивка, да раков камских по штучке, да воблы порцию нарежь отдельно, если хорошая, да печеных яиц почернее подбрось.
– Слушаю-с!
Официант, сразу оценив заказчика, почтительно удалился задом <…>.
Ванечка робко кашлянул, почти с ужасом восторга поглядел на Филиппа Степановича – и тут только в первый раз в жизни вдруг понял, что такое настоящий человек”.[532]
После разудалой ночи в Москве Филипп Степанович и Ванечка едут в Ленинград, прихватив с собой даму по имени Изабелла, немолодую и некрасивую. Другие “девушки” будут моложе, но не лучше. Да растратчики особенно и не интересуются спутницами. Им, перманентно пьяным, секс не нужен. Но большие деньги полагается тратить на девиц, полагается осыпать их червонцами. А женщин растратчики интересуют как источник наживы.
Впрочем, девушек можно понять. Герои неумны, некрасивы, Ванечка к тому же дурно одет и даже не мыт. “Княжна” Ирэн, которую Ванечка задарил червонцами, кричит на него: “Иван, грязное животное, сию минуту наденьте сапоги. У вас ноги пахнут, как у солдата! Мне дурно! <…> Ступайте сначала в баню!”[533]
Но им некогда ни в баню сходить, ни одеться прилично. Всё время отнимают пьянки. Вместо того чтобы купить приличные костюмы и пальто, они покупают за четыреста рублей “два комплекта свиной конституции”[534]. Проходимец товарищ Кашкадамов, “уполномоченный по распространению изданий Цекомпома”, легко и просто заставил растратчиков отдать ему деньги.
А вот от своих тупых и корыстных спутниц отделаться было непросто. Одной пришлось выдать “компенсацию” – шесть червонцев, от другой – бежать…
Вырвавшись из одних хищных лап, они попадают в другие, колесят по стране, бесцельно соря деньгами. Когда инженер в Харькове дает им хороший совет – поехать на Кавказ и отдохнуть по-настоящему, – оказывается, что деньги кончились. Не хватает даже на проезд до Москвы, где растратчиков ждут суд и тюрьма.
В январе того же 1926 года, когда Катаев писал свою повесть, Корней Чуковский пришел в суд – посмотреть процесс над казнокрадами, но более изощренными, чем герои Катаева. “Во всём этом деле меня поразило одно, – писал Чуковский. – Оказывается, люди так страшно любят вино, женщин и вообще развлечения, что вот из-за этого скучного вздора идут на самые жестокие судебные пытки. <…> Каждому здешнему гражданину мерещится – как предел наслаждения – Эмма, коньяк, бессонная ночь в кабаке”.[535]
Что было делать с такими героями в Художественном театре? Величественные и мрачные декорации осенней Москвы не попали в инсценировку. “Сапфирный перстень” и “гадюки блеска” остались на страницах повести. А на сцену пришли два глупых, маленьких, совершенно безвольных человечка. Тщетно Станиславский пытался увидеть в “Растратчиках” отблеск “Мертвых душ”. Чичиков был не растратчиком, а приобретателем.
Впрочем, Катаев не стал горевать из-за провала своей пьесы. Он тут же написал новую – водевиль “Квадратура круга”. Получилась эффектная и сценичная вещь. В 1928-м “Квадратуру круга” поставит МХАТ, на этот раз – с успехом. Ее будут ставить и в СССР, и за границей. В 1934–1935-м “Квадратура круга” шла на Бродвее.
Из письма Ильи Ильфа жене 17 октября 1935 года: “Передайте Вале, что первый человек в цилиндре, которого я видел в Нью-Йорке, покупал билет на его пьесу. Перед началом представления пять американцев в фиолетовых косоворотках исполняют русские народные песни на маленьких гитарах и громадной балалайке. Потом подняли занавес. За синим окном идет снег. Если показать Россию без снега, то директора театра могут облить керосином и сжечь. Действующие лица играют все три акта, не снимая сапог. В углу комнаты стоит красный флаг. Публике пьеса нравится, смеются. Играют не гениально, но не плохо. Сборы средние”.[536]
“Двенадцать стульев” и старик Собакин
В 1927-м Ильф и Петров настолько сдружились, что даже поехали вместе отдыхать на Кавказ. Их путь повторят Киса Воробьянинов, Остап Бендер и отчасти отец Фёдор. Пятигорск с его “полным” Провалом – “малахитовой лужей”, Военно-Грузинская дорога, Крестовый перевал, Тифлис, Батум, Зеленый Мыс. Мальчишки, бегущие за машиной с криком: “Давай! Давай деньги!”. До издания знаменитой книги оставалось совсем немного.
Замысел будущего романа появился у старшего Катаева. После “Растратчиков”, постановки в Художественном театре и первых заграничных переводов Валентин Петрович, и без того уверенный в себе, в своих силах, стал настоящим мэтром. Его привычка, даже потребность быть покровителем, купаться в любви и уважении окружающих просто бросались в глаза.
“…В державном своем кресле <…> мэтр, парнасец, патриарх, вездесущий затворник, академик <…> Валюн Великий, Катаич, Monsieur Kataev…” – напишет о нём Андрей Вознесенский в шестидесятые. Но и в двадцатые-тридцатые даже младший брат называл Валентина Петровича “профессиональным мэтром”. С любовью, но несколько ехидно.
Олеша писал своей матери Ольге Владиславовне в Гродно: “Катаев (ты помнишь его?) сделался уже известным писателем и драматургом, – и я собираюсь не отстать от него”.[537] Не пустые слова: через месяц выйдет седьмой номер журнала “Красная новь” с первой частью романа “Зависть”, – и его успех затмит славу “Растратчиков”.
Катаев в это время в Германии и в Италии с Исааком Бабелем и Леонидом Леоновым. Вернувшись из поездки, он тут же занялся новым проектом.
Дело было, очевидно, в начале августа 1927 года. В комнату четвертой полосы Валентин Петрович вошел с “Я хочу быть советским Дюма-отцом”.
Ехидный Ильф, сверкая “хрустальными” стеклами своего пенсне, спросил: “Почему же это, Валюн, вы вдруг захотели стать Дюма-пэром?”.[538] Ильф говорил “с тем свойственным ему выражением странного, вогнутого лица, когда трудно понять, серьезно ли он говорит или издевается”.[539]
Но Катаев-старший ничуть не смутился: “Потому, Илюша, что уже давно пора открыть мастерскую советского романа, – ответил Старик Собакин, – я буду Дюма-отцом, а вы будете моими неграми.
