2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков
Первая рецензия вышла в родном “Гудке” 14 августа 1928 года. В сентябре рецензии появились в газете “Вечерняя Москва” и журнале “Книга и профсоюзы”. Затем наступило молчание. Молчали “Красная новь” и “Новый мир”. Проспали роман критики “На литературном посту”. Только 17 июня 1929 года “Литературная газета” напечатала маленькую (3000 знаков) заметку библиофила и эрудита Анатолия Тарасенкова “Книга, о которой не пишут”.[569]
Вспомним: о “Растратчиках” писали очень много. Когда в 1927 году журнал “Красная новь” в 7-м и 8-м номерах напечатал “Зависть”, за Олешей закрепится репутация гения. Олеша стал любимцем литературных снобов. Его имя на долгие годы станет чем-то вроде пароля, по которому определяли своих (людей с “хорошим” вкусом).
Ильфа и Петрова гениями не считали. Их дебютный роман просто охотно раскупали, не жалея 2 рублей 50 копеек (столько стоило первое издание в книжных магазинах). А критики никак не могли понять: на какую же полку поставить эту книгу? С Олешей всё ясно: “серьезная” или, как сказали бы сейчас, “высокая”, “большая” литература. А “Двенадцать стульев” – увлекательный плутовской роман, слишком несерьезный, чтобы поставить его в ряд даже с “Растратчиками”, не говоря о уж “Зависти”, о “Городах и годах” Константина Федина (1924 год), о шолоховском “Тихом Доне” (публикация его первой книги началась в том же 1928 году в журнале “Октябрь” и “Роман-газете”). “Двенадцать стульев” казались слишком “легким”, едва ли не бульварным чтением рядом с этими тяжеловесами. Но вопреки предубеждениям критиков слава Ильфа и Петрова будет расти с каждым новым переизданием. Роман переведут на иностранные языки и экранизируют (впервые в 1933 году – в Польше). А предисловие к американскому изданию Ильфа и Петрова напишет сам Анатолий Луначарский:
“«Двенадцать стульев» имеют европейский успех. Роман этот переведен почти на все европейские языки. В некоторых случаях, например, в той же Германии, он произвел впечатление настоящего события на рынке смеха.
Что и говорить, роман действительно заставляет хохотать.
Со мной был такой случай: я ехал из Москвы в Ленинград. В вагоне я приметил сравнительно пожилую женщину, которая, стесняясь окружающих, заливалась хохотом, всячески стараясь удержаться. Книжка, которую она читала, была сложена таким образом, что название нельзя было увидеть.
Сидящий против нее молодой человек, который всё время улыбался, зараженный ее весельем, сказал: «Бьюсь об заклад, что вы читаете “Двенадцать стульев”».
Молодой человек, конечно, угадал”.[570]
Успеху “Двенадцати стульев” помогли и увлекательный сюжет, который критикам казался слишком “простым”, и стиль, не перенасыщенный метафорами, как у Катаева-старшего и особенно у Олеши, но богатый и яркий. Ильф и Петров с самого начала хотели написать роман не только о поиске бриллиантов. Они хотели “показать жизнь”, и это им вполне удалось. По “Двенадцати стульям” можно изучать быт и нравы Советской России эпохи нэпа лучше, чем по монографиям профессиональных историков. Но ключом к успеху был, вне всякого сомнения, выбор героя.
Остап Бендер и еще один Остап
“Ваш Остап Бендер меня доконал”, – признался Ильфу и Петрову Валентин Катаев. Еще бы! Молодые писатели придумали героя, который станет частью жизни миллионов людей, как Евгений Онегин, Татьяна Ларина, Печорин, Обломов, Базаров, Раскольников, Пьер Безухов или Андрей Болконский. А в XX веке появилось не так уж много оригинальных литературных типов. Остап Бендер – одна из редких удач. Герой создан не по принципу узнаваемости, а по принципу неожиданности характера. Циник с душой поэта, бескорыстный мошенник. Ильф и Петров сразу же вошли в первый ряд русских классиков. Критики не могли, точнее, не смели признаться себе в этом.
“Остап Бендер был задуман нами как второстепенная фигура, почти что эпизодическое лицо, – вспоминал Евгений Петров. – Для него у нас была приготовлена фраза, которую мы слышали от одного нашего знакомого бильярдиста: «Ключ от квартиры, где деньги лежат». Но Бендер стал постепенно выпирать из приготовленных для него рамок. Скоро мы уже не могли с ним сладить. К концу романа мы общались с ним как с живым человеком и часто сердились на него за нахальство, с которым он пролезал в каждую главу”.[571]
О прототипе Остапа Ильф и Петров никогда не говорили, хотя признавались, что взяли для Остапа ту или иную фразу или черту у кого-нибудь из своих знакомых. Его речь и его образ как бы соткались из духа четвертой полосы “Гудка”: “Создавая Остапа Бендера, авторы вначале располагали совсем ничтожными данными: только речевой окраской как ключом к образу да единственной в жизни подслушанной фразой. Но из соединения этих крайне ограниченных средств с творческой фантазией <…> удалось создать полнокровный образ «великого комбинатора» <…>. Остап Бендер, целиком выдуманный, ничуть не уступает в своей сатирической выразительности Эллочке-людоедке или поэту-халтурщику Трубецкому, списанным с живой натуры”.[572]
Всё это было забыто, когда Валентин Катаев рассказал в “Алмазном венце” историю Остапа Шора.
Остап Шор – старший брат поэта-футуриста Анатолия Фиолетова (Натана Шора). “Он был блестящим оперативным работником. Бандиты поклялись его убить”, – писал Валентин Катаев. Но они ошиблись – застрелили Фиолетова, “который только что женился и как раз в это время покупал в мебельном магазине двуспальный полосатый матрац”.[573] Тогда Остап Шор пришел к бандитам, положил на стол свой служебный маузер и прямо спросил:
“– Кто из вас, подлецов, убил моего брата? <…>
– Я его пришил по ошибке вместо вас, я здесь новый, и меня спутала фамилия, – ответил один из бандитов.
Легенда гласит, что Остап, никогда в жизни не проливший ни одной слезы, вынул из наружного бокового кармана декоративный платочек и вытер глаза.
– Лучше бы ты, подонок, прострелил мне печень. Ты знаешь, кого ты убил?”
Бандиты раскаялись в своем преступлении и всю ночь вместе с Остапом “при свете огарков” пили чистый ректификат <…>, читали стихи убитого поэта <…>, плакали”.[574]
Эта красивая, мрачная и очень литературная история произвела на всех сильное впечатление. И простые читатели, и одесские краеведы, и московские филологи, ничуть не усомнившись, приняли ее на веру. Не обратили внимания даже на оставленную для внимательных читателей подсказку “легенда гласит”. К легенде отнеслись как к документу. “Остап Шор – прототип Остапа Бендера”. Уже сорок лет это говорят и пишут с той же уверенностью, с какой произносят: “Волга впадает в Каспийское море”.
Между тем в 1927-м, когда Ильф и Петров придумали своего Остапа Бендера, достоверных свидетельств о Шоре не найти. Нет сведений
