Час волка - Ю. Несбё
Злило ли это его? Безусловно. От одной мысли мозг закипал. Но ненавидел ли он так, как, очевидно, ненавидел Томас Гомес?
Он не знал. Знал лишь, что внезапно возник еще один вопрос:
«Насколько он сам готов зайти, чтобы остановить крестовый поход Томаса Гомеса?»
На телеэкране лиса метнулась через поле и скрылась в подлеске.
«О чем она думала? Куда направлялась? Был ли у нее план?»
Боб опустил взгляд на шар «Radica 20Q». Игрушка была безжизненной и немой. Сели батарейки.
* * *
Олав Хэнсон лежал в постели, сверля взглядом потолок.
Слушал храп жены, лежащей рядом. Прислушивался, не зазвонит ли телефон, хотя сам же его и выключил. Он сделал это после третьего звонка, вернувшись из «Трэк Плаза». Три разных номера, все незнакомые. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: звонил Дай-Мэн. Он наверняка увидел новости и понял, что Лобо всё еще на свободе. Олав не ответил. Что он мог сказать? Что почти сумел стереть Лобо в порошок? Что попытает счастья на следующем перекрестке? Дай-Мэн редко давал людям второй шанс, а третий — никогда. Иными словами, в следующий раз, когда он заговорит с Дай-Мэном, для всех будет лучше, если Лобо к тому моменту уже покинет мир живых.
Олав уже проваливался в сон, когда услышал это. Звук донесся из смежной гостиной. Влажный, маслянистый щелчок. Он мгновенно узнал его. Барабан револьвера встал на место. Олав знал этот звук, потому что у него самого был револьвер, и этот лязг ни с чем не спутаешь. Он сунул руку под подушку, нащупал рукоять, выскользнул из постели и на цыпочках подобрался к двери спальни.
Прислушался.
Тишина.
Он заглянул в замочную скважину. Вариантов было два. Осторожно и бесшумно приоткрыть дверь и оценить обстановку. Или выбить ее ногой, ворваться внутрь кувырком и действовать по ситуации. Он сглотнул. Попытался замедлить пульс. И выбрал первый вариант.
Дверь бесшумно отворилась, и он скользнул взглядом по комнате.
Никого.
Но запах был знакомый. В свете уличного фонаря он увидел струйку дыма, поднимающуюся над спинкой кресла, развернутого от него.
— Шон? — тихо позвал он.
Из-за спинки кресла показалась голова. Взлохмаченная шевелюра, широкая ухмылка, толстая самокрутка в зубах.
— Да, отец?
Это слово — «отец». У сына всегда получалось произносить его как насмешку.
— Я не слышал, как ты вошел, — сказал Олав, пряча пистолет за спину и одновременно прикрывая дверь в спальню.
— Во-первых, это не мой дом. Во-вторых, я и не хотел, чтобы ты меня слышал, потому что планировал украсть вот это. — Шон помахал револьвером. Он, конечно, знал, что Олав держит его в ящике стола. — Как думаешь, отец, сколько мне дадут за эту пушку в Филлипсе?
— Говори тише, Шон, она спит. Чего ты хочешь?
— Чего я хочу сейчас или чего я хочу вообще?
— Шон…
— Вообще я хочу накуриться так, чтобы просто исчезнуть. Хочу быть полной противоположностью тебе. И еще я очень хочу, чтобы ты вышвырнул ту суку из комнаты, которая когда-то была моим домом. Но чего я хочу прямо сейчас… — Он сделал глубокую, булькающую затяжку, задержал дым на три долгие секунды и выдохнул. — …Так это продать тебе этот револьвер за сто баксов наличными. Прямо в руку.
Олав Хэнсон никогда не видел смысла жалеть о том, что родился на свет — всё равно с этим уже ничего не поделаешь. Но время от времени его посещала мысль, что он мог бы предотвратить рождение парня, сидящего сейчас в этом кресле.
* * *
Мое дыхание превращалось в морозный пар, пока я смотрел ролик на YouTube с телефона. Он шел под новостью об убийстве Коди Карлстада. Репортерша с канала KSTP входила в бар, который — если я верно прочитал карту — находился прямо через надземный переход от туалета, которым я воспользовался. Она объясняла ведущему в студии, что полиция не подпускает их ближе к месту операции по поимке подозреваемого Томаса Гомеса, но она только что видела, как в этот бар зашел кто-то с удостоверением полиции Миннеаполиса.
Затем она повернулась к мужчине в броском, почти желто-охристом пальто и спросила, что происходит, одновременно приподнимая его удостоверение и читая вслух: «…Детектив Боб Оз». Оз был явно пьян и не понимал, что дает интервью. Он нес околесицу о том, что его бросили и отстранили от службы, что он тратит время на блядство и пьянство, и закончил фразой:
— А как насчет тебя, Божественная Синь?
Я выключил телефон. Понаблюдал за рыбкой, плавающей в круглой чаше на столе передо мной. Затем переключил внимание на тебя.
Ты был голым и сидел на металлическом стуле. Ремни стягивали твою грудь, горло и лоб. Руки были прикручены к подлокотникам, ноги — к ножкам стула. Ты сидел здесь уже три недели, и на твоей коже и волосах лежал белый слой инея. За нагрудным ремнем я едва мог различить татуировку: «Узи» в обрамлении сердца. Это было то самое оружие, которое ты использовал в «МакДет». Другие пули убили Монику и Сэма, но именно пули из твоего «Узи» забрали Анну на шестом году ее жизни.
Когда я заманил тебя сюда, ты меня даже не узнал — столько лет прошло. И тот вечер в «МакДет», вероятно, запомнился тебе куда меньше, чем мне. Я водил тебя по студии, показывал то, за чем ты пришел, угостил кофе, и только когда наркотик перестал действовать и ты очнулся в этом кресле, я открыл тебе, кто я. И какие у меня на тебя планы.
Говорят, у психопатов порог боли и страха выше, чем у других людей. Возможно, это правда, потому что только когда я натянул резиновые перчатки и наушники, достал спрей с жидким азотом и нож, я увидел страх в твоих глазах. Вот тогда ты захотел поговорить, объяснить мне, что это была случайность. Что ты на самом деле хотел сдаться полиции. Но детектив, ведущий дело, высокий блондин по прозвищу Молочник, был у Дай-Мэна в кармане, и он позаботился о том, чтобы всё выглядело как работа другой банды.
Это была прозрачная ложь отчаявшегося человека, и я вогнал иглу тебе в ухо, скорее всего пробив перепонку, и пообещал, что займусь вторым ухом, если ты продолжишь врать. Ты клялся, что это не ложь, что Дай-Мэн и Молочник угрожали убить тебя, если ты заговоришь с копами. Я проколол тебе и второе ухо, но ты продолжал твердить это снова и снова, словно признание было твоим спасательным кругом.
