Дороги - Белла Яковлевна Барвиш
Федора очнулась от представляемого, застонала от боли в животе.
Предчувствие неизвестного, слабости своей, боязнь немощи сломили Федору, она заплакала, подозвала Леонида.
— Давай, Ленюшка, поцелуемся, простимся, может, и не увидимся боле. Прости меня, если чо не так делала, старая я. А ты, Нина, не суди меня, мало ли чего не бывало.
— Что вы, тетя, говорите, вылечат же, — утешал Леонид.
А у Федоры начало так скручивать внутри, что печь, на которую она смотрела, стала тускнеть и проваливаться. Она терпела, ждала, что отпустит, сознание не терялось. Ей казалось, что прошло уже много времени, а делалось все хуже.
Может, и не отпустит, и не успеет сказать она последнего. Пора, видно… Кабы не опоздать. Без этого ей отходить никак нельзя. Вот ее последний и очень важный козырь благородства, великодушия — и сделает она важное большое дело.
— Ле-о-ня-а, — пролепетала Федора.
— Что, тетя?
— Та-ам в го-об-це у столба, в зе-емле для тебя.
— Что в подполье у столба, тетя?
Но Федора уже не могла говорить, кто-то, казалось, наматывал кишки на что-то твердое и не отпускал. Сознание терялось.
Леонид побежал звонить в райцентр.
…Вскоре приехала «скорая».
Как только увезли Федору, Нинка спросила:
— Что это тетушка говорила про столб. Пойдем посмотрим.
Нинка взяла свечу, и они спустились в подполье.
Вскоре Леонид выкопал истлевший мешок, взял его и вынес наверх. Внутри мешка глиняный горшок, обмотанный грязными тряпками. На дне примерно в четверть горшка лежали монеты и свернутый вдвое лист бумаги.
— Ле-е-ня, они золотые! — засияла Нинка, рассматривая схваченную монету.
Леонид стоял растерянный. Всю жизнь ходить в тряпье и хранить… для чего? Потом начал читать написанное на листке.
«Леня, нашла я это, когда печь перекладывали. Чистила я место под стойки и обнаружила в земле. У Анисьи мужик-то торговец был, в революцию убили — вот, видно, и осталось. Я все не решалась показывать, берегла на черный день, богатство все-таки. Пользуйся им. Нинке давай помаленьку. Если она силу возьмет, нисколь не получишь. Она подвидная, завидущая будет — вся в мать. Думаешь, Ефросинья при дележке конюшни стояла в стороне, уговаривала Максима, то такая она и есть? Нет! Это она хитрила. По ее хотению и научению вся заваруха шла. И эта по характеру такая же скрытная. Такая порода. За это я ее не любила. Вот и все. Так и завещала: перед смертью скажу про монеты. Чо хошь, то и делай, но не базарь. Может, вспомянешь худую тетку».
— Что там написано? — спросила Нинка.
— Пишет, что нам это.
— Какая у нас все-таки была тетя! Это ведь богатство, Леня. Вот денежек получим!
— Была! — передразнил зло Леонид. — Не мы еще с тобой хозяева. Может, тетя еще и выздоровеет.
— Да не выжить ей, Леня. Старенькая.
Леонида взорвало:
— Чего ты ей смерть пророчишь ради этих монет.
…Сначала, как нашли монеты, Леонид мысленно обозвал тетку скопидомкой. Кроме телогрейки, ничего не нашивала. Хотел пальто купить — отказалась. Денежки, говорит, тратить «неча» зря. Даже в питании себя урезала. Ну, своей пенсии, его денег жалела… а это золото! Сдала бы его и жила как человек. Вот оно скряжничество.
Но потом пришло другое.
А если бы у него были золотые монеты — берег бы он их для кого? Да он для себя бы их потратил, для собственного благополучия. Ему больше от жизни надо…
А она вот сберегла, для него.
И эта Нинка, которую он так жалел, как увидела золото, и глаза заблестели, смерти теткиной рада скорее. Исчез человек за монетами. Она вот, тетушка, угадывала в ней эту алчность, а он не видел. Значит, мудрее она была, тетушка-то.
А его она тоже за невинного считает, говорит: «Все любовь какую-то ищет…» Да он и сам не знает, сможет ли полюбить по-настоящему, ведь не одну женщину перешагнул. Не знает ведь этого о нем Федора. Почему это так? Он и сам не знает. Так кто же из них нравственно выше, честнее? Да она, Федора.
Потом он спохватился: тетке, наверное, уже делают операцию, а они тут с золотом. Ехать туда, к ней, скорее!
Нинка, видя, что Леонид засобирался, спросила:
— К тетушке? — После кивка Леонида сказала: — Я тоже поеду, то даже и от людей неудобно дома находиться-то.
«От людей неудобно!» Леонид хотел ругаться как следует, но подумал, что ничего это не изменит. Такая она, видно, уж есть.
Пока тряслись на попутной до райцентра, Нинка обдумывала создавшееся положение. Если тетка умрет… Они поделят с Леонидом денежки, и она «вольный казак». Денег-то, наверное, хватит, пока учиться будет, да еще и останется. Она точно узнает в городе, почем грамм золота, ее не обманешь. Нинка тоже «не лыком шита», ловко надувала старуху насчет болезни-то. Федора сразу отступилась. Ходила к старухе наговаривать да пить ей давала, а она воду-то за окошко выплескивала. Нинка не забыла, как Федора с матерью ее цапались. Она ей этого никогда не простит. Ну сейчас, наверное, уж развяжутся руки. Да она бы и раньше уехала, ни на кого не посмотрела, да не успела повторить все, побоялась рисковать, не больно хорошо в школу-то возвращаться, когда не сдашь. А сейчас Леонид ее вытянет, поможет.
Ладно, мать научила ее жить-то «себе на уме», не быть простофилей. Как придет пьяный Максим, уснет, она вытащит у него денежки, а утром плачет, что он напился и не принес получку-то. «Так и голову потеряешь пьяный-то» — помнит она слова матери. Но хитрить-то тоже осторожно надо уметь. Раз прикинулся шибко пьяным Максим, а мать и вынула у него деньги. Ладно, тогда Леня прибежал, спас, ружье наставил… Воспоминания оборвались. Нинка вообразила уже, как она будет похаживать в городе во всем новеньком, с иголочки, по последней моде…
Машина резко остановилась и оборвала Нинкино воображение.
Федоры в живых уже не было: умерла она по дороге от заворота кишок.
— За плохим мы не разглядели в ней и хорошее, — задумчиво и как-то растерянно произнес Леонид.
«Только и знала, что дояркой меня посылала вкалывать», — подумала Нинка, достала платок и начала «от людей» вытирать им глаза.
