Дороги - Белла Яковлевна Барвиш
…Леонид, шел из школы и услышал, что кто-то его окликнул, он обернулся.
От магазина, прихрамывая, шел Лога.
— Левонид, Левонидушко, здравствуй!
— Здравствуйте, Логантий Перфильевич! — улыбнулся Леонид, зная, что Лога уже что-нибудь приготовил.
— Твой батюшка, Левонидушко, откровенный, прямой человек был. Сказал, помню, мне: тебе, как другу, Логантий, первому электрическо проведу — и сделал. Первая лампочка на селе в моем доме зажглась. Хозяин был своему слову, а тетка твоя, паря, не эка, Левонидушко.
— А что?
— Я с лошадям вожусь, сам знаешь, как мне набор на уздечку нужен. А у нее ведь полно его. Я видел. И посулила, не скажу, что нет. Пришел я, она выняла узду из завозни, вся в наборе, у меня ноги от радости задрожали и подкосились, сел я на порожек. А только посмотреть и пришлось, даже подержать не дала. Ты, говорит, Логантий Перфильич, чо мне за это сделаешь? Огород хоть спаши весной. Спашу, спашу, говорю, Федорушка. Вот спашешь, тогда и отдам.
Осердился я, что не доверяет она мне, и огород не пошел пахать. А сам, грех был, дружку в Москву написал, что не сдала она сбрую в колхоз и многое другое утаила. Ответил он мне: смотрите там на месте, сами решайте, как быть, вам виднее.
Но ладно, батюшко твой дружок мне был — умолчал… А тетка твоя все нет-нет да вспомнит, потрясет уздечкой, хороша, говорит. А уздечка-то прогнила уж вся, и набор ржаветь начал, пропадет и он, я ей молвил об этом, а она свое: огород, говорит, ждет тебя, Логантий Перфильич. Натурная, то и жила все одна. По секрету тебе скажу: боятся ее в деревне мужики. Сгложет… А девку-то Ефросиньину она ведь заела. Молодица на выданье, а говорят, со здоровьем худо, и… — Лога запнулся и стал мять в руках свой шлем.
После этих слов Логи в груди Леонида заныло, загорело.
— Пойдем, Логантий Перфильич, — Леонид кивнул на двери чайной. — Я вас, как друга моего отца, угощу. — Нашел заделье Леонид. Они зашли, подошли к буфету, он заказал два стакана вина, один подал Логе, второй выпил сам залпом. Полегче вроде стало. Больше не стал говорить с Логой, попрощался и ушел. А Лога долго потом хвалился по деревне, что Леонид к нему, как к родному, приходил и хорошим вином угощал. Не забывает, дескать, лучшего дружка отца своего.
IV
Последнее время Федора «дохожий промысел», как выражалась, себе сыскала. Увидела она в городе у церкви венки продают — и сами венки понравились, красивые, как живые цветы, и денежки те, кто делает их, зашибают.
Загорелась Федора желанием делать цветы бумажные, а из них венки. Попробовала — получаться стало. Узнали люди, даже окрест Осокино отбоя от заказов Федоре нет. Бумагу она ездила в город покупать, сколь хочешь ее там, разной расцветки, а вот проволоки мягкой, тонкой нигде не достанешь. А тут за околицей свалился, видно, с машины какой-то целый толстущий моток. Заприметила это Федора, и тревога, что вернутся за проволокой, заставила ее тащить этот моток на гору встречь деревни. Можно было сходить бы за Леонидом — помог, но нет, не хочет кланяться, просить даже его Федора и волочит по земле моток, жилы в руках вытягиваются, в пояснице хрустит, но не бросит: сколь тут венков выйдет, пожалуй, на целую сотню: лучше брюху лопнуть, чем добру пропадать — было любимым изречением Федоры. Приволокла еле и в конюшне запрятала, чтобы люди не осудили да и Леонид. А вечером заломило поясницу, заворочалось, заурчало в животе — покоя не находит себе Федора. И лекарства, какие дала вызванная врачиха, не помогают. Ночью послала она Нинку за Секлетией-правильщицей. Сколько ни разглаживала та ей живот, а лучше не было.
— Сорвала брюхо-то, — молвила напоследок Секлетия.
Потом на время отпускать стало. Навертывалось нехорошее, тревожное: а вдруг опять начнет и не выжить ей.
Начала думать о себе, ворошить прошлое.
Ради чего вот умирает, на что понадобилось целый виток тащить, и без него бы обошлось. Не для себя она жила, все для Леонида. Сколь мужиков хороших замуж сватали — одной ей известно. Не пошла ради его. Что он знает, Леонид-то? Видит только то, что сверху лежит. А сколь раз она его выхаживала, от смерти выручала, то не знает. Что где хорошее перепадало, сама не ела, все ему, птенцу своему, тащила… Худо ли, хорошо ли — вырастила, выучила, хорошим человеком сделала. Сейчас только и звание — Леонид Иванович. А что не этак, не по-ученому делала — теперь сам большой, как надо, так и поступай.
Она видела, что не любит он ее, а просто долг свой соблюдает — вот и приехал. И обидно Федоре до слез делалось, что умрет она, не понятая Леонидом. Ране все хотела поговорить, да гордость мешала, все она его за сопляка считала. Вот и теперь, хоть и учитель, а что, больше Федоры жизнь понимает? Нет. В ее глазах и сейчас Ленька — сопливый, неопытный. Нет чтобы поговорить, совета попросить, поучиться, как жить-то, — так нет, гнет себе умника какого-то. А что такой стал — сама испотачила, жалела в ребятишках: сиротка. Что попросит — все исполняла. Какую покупку надо — брала, если по силам. Вот и испортился. Построже надо было держать.
Потом опять стала думать о себе. Прожила жизнь не хуже людей, никто не осудит. Не просидела, не пролежала.
Что она, сама Федора, в детстве своем видела? В семье четыре девки было. А девку да бабу за человека не считали. Тятю как взяли на действительную, потом японская, после германская, да десять годочков дома-то и не было. Только и слышала: Федорка туда, Федорка сюда, то подай, другое принеси. А что не так — схватит маменька покойная за косу да крутанет вокруг себя, не знаешь, куда и голову приклонить, да не обижались на нее — не перечили, а тут смотри-ко: то не скажи, то не укажи — кто им волю такую ныне дал…
А она, Федора, росла в нужде да заботе. Восьми годочков уже верхом на лошадь садили. Как сейчас видит: пахали ране деревянной сохой, лошадей запрягали гусем, робить начинали, как мало-мало развидняет, чтобы не жарко было.
