О странностях души - Вера Исааковна Чайковская
– И здесь не обошлось без евреев!
Агата повернулась, готовая хлопнуть говорившего по физиономии, но физиономия оказалась вполне семитского вида, к тому же дружелюбно улыбающаяся.
– Я Дима Друскин. Один из немногих оставшихся и чудом оставленный. Завтра я тоже буду на обсуждении. Приходите! Про Венеру всегда интересно! – Это снова было сказано с иронией и смешком.
Агата продралась к выходу и, провожаемая взглядами, выскочила на улицу. Такси домчало ее домой…
…Этот вечер она провела в лихорадке и ознобе, беспрестанно прокручивая в голове случившееся. Чтобы немного охладиться, она даже выскочила на балкон, накинув куртку. Какая-то яркая звезда прямо над ее головой словно приветливо ей кивнула, обдав искристой пылью. Неужели Венера? Агата прежде никогда ее не видела и обрадовалась этому нечаянному знакомству.
В «Новостях культуры», которые она случайно включила, вдруг показали сюжет о Смите. В сюжете его уже без обиняков назвали выходцем из России, не забывшем родной язык.
Агата с ужасом ждала, что покажут и ее, задающую вопрос. Но этот момент не показали, зато показали другой.
Все выглядело странно до абсурдности. Кадры были смонтированы так, что все акценты сместились. Сначала обозначилась красивая фигура Смита в этих его львиных сединах, читавшего доклад по школьной тетрадке. Статуя Свободы на экране делала из него настоящего революционера от науки.
Потом показали, как он покидает трибуну, почему-то безумно разгневанный, с лицом яростного Саваофа. И вдруг на весь экран продемонстрировали ее, Агату Рапопорт, окруженную неизвестными ей физиками. Она и не знала, что выглядит так нелепо – с какой-то безуминкой во взгляде, взлохмаченная, со съехавшей на сторону ниткой жемчуга. Комментарий звучал так: «Физик Агата Рапопорт обсуждает с коллегами доклад нобелевского лауреата». Но злобная физиономия председательствующего, тоже попавшая в кадр, противоречила благостности комментария.
В тот же вечер ей стали названивать. Несколько приятельниц, в том числе и заслуженная учительница, были в шоке от той быстроты, с которой она сменила профессию. В их голосах Агате слышалась зависть и тайное недоброжелательство.
Неожиданно позвонил бывший директор института и поздравил с дебютом в качестве физика. И как она ни старалась его убедить, что это ошибка, он ей не верил. Зрительный экранный образ и закадровый телевизионный комментарий все пересилили.
Самое занятное, что позвонил и новый директор. Он пригласил ее на завтра в институт – к трем часам. Возможно, он немного погорячился… Его подтолкнули… Он не знал…
В голосе директора слышались жалобные нотки. Это был человек, подверженный наиболее громким влияниям среды. Но среда вдруг стала издавать противоположные сигналы. И он совсем запутался.
Он увидел ничтожного сотрудника своего института, безнадежного кандидатишку, которого он уволил с необычайной легкостью, в окружении знаменитых ученых-физиков.
Агату Рапопорт включили в их круг, с ней что-то обсуждали. Этого нельзя было подделать. То есть, конечно, можно – как все вокруг! Но Петю (все его так называли с детства и до теперешнего директорства) не волновала истинная суть вещей. Его волновали «мнения», трепыхания воздуха вокруг «ВИП-персон».
И вдруг оказалось, что Агата Рапопорт каким-то образом к ним приближена. К знаменитому Джону Смиту и известнейшей Ляпуновке…
– Не могу я завтра, – проговорила Агата не без удовольствия, – меня пригласили на физический семинар. До этой минуты у нее и в мыслях не было туда идти.
– Хорошо, жду вас послезавтра, в три.
Раньше трех он вообще в институте не появлялся, в отличие от прежнего директора, который не то из-за старческой бессонницы, не то в силу академической добросовестности, являлся на службу ровно к десяти утра.
– Не знаю, не знаю, – вошла во вкус Агата, – постараюсь, если не будет другого семинара.
Вот с Петей она вовсе не хотела ясности и точности. Она радовалась мифу, который складывался у него в голове в отношении ее нового поприща.
В этом случае снова торжествовала попранная было «космическая справедливость».
Кто не позвонил – Володя. Да ведь у него дома и телевизора не было!
Позвонила она сама, потребовала, категорически потребовала, чтобы он сопроводил ее завтра в Ляпуновку. Ей надоело быть его толмачом. Пусть он сам расскажет о Венере и ее излучении.
– Там некому меня слушать! – уныло твердил Володя. – Все настоящие ученые или уехали, или изгнаны.
– Будет Дима Друскин, – с важностью произнесла Агата.
– Друскин? Читал одну его дельную статью… – проговорил Володя и согласился.
…Она все откладывала что-то важное, что-то очень-очень важное, о чем должна была подумать. Этот Смит… Но разве он Смит? Опять какая-то очередная подмена, мистификация!
И ночью она поняла, кто он…
Он… Тогда она еще училась в аспирантуре и переехала от родителей в квартиру одинокой тетушки, расположенную в центре. Агате было ближе до института, где она работала в библиотеке над своей научной темой. Тетушка часами раскладывала пасьянсы. Агата покупала продукты. Питались они отдельно. У Агаты были свои – особые – пристрастия в еде. Просто, естественно, быстро и вкусно, без мяса и жиров. Тетушка этого не понимала и подолгу стояла у плиты, готовя мясо или рыбу по старинным рецептам. Но к Агате она не цеплялась – не учила ее «правильному питанию», – за что племянница была тетушке несказанно благодарна.
Агата радовалась своей свободе, она вообще была склонна к самостоятельности решений, притом что в обычной жизни всего боялась и часто хворала какими-то непонятными недугами, в которых врачи были не в силах разобраться. В какой-то момент Агата попала и к гомеопатам и с тех пор лечилась только у них. Все ее хвори были тесно переплетены с нервами, а в этом разбираются лишь волшебники и гомеопаты. Однажды она набрела на гомеопата Томочку, и Томочка стала ее домашним врачом.
У Томочки жизнь кипела – она сходилась и расходилась с мужчинами, рожала детей, колесила по свету.
А Агата боязливо сидела на месте, замуж не выходила, и детей у нее не предвиделось.
Что за притча?
Ведь ее богиней с детства была «золотая Афродита», Венера, распространяющая свое влияние на все земное и космическое.
Но не от того ли, что любовь была для Агаты чем-то сверхценным, ее было до ужаса мало? Лишь какие-то вспышки, проблески…
Курчавый симпатичный юноша, увиденный из окна троллейбуса, куда-то весело идущий по улице, воодушевленно помахавший ей рукой.
И еще – встреченный в сумерках человек на дорожке Чистопрудного бульвара, с тонким, интеллигентным лицом, который сказал ей: «Вы прекрасны!», а она смутилась и ускорила шаг.
И еще какой-то человек, случайно ей позвонивший и звонивший потом по вечерам, уже вполне осознанно: «У вас такой красивый тембр голоса! Он меня успокаивает».
И
