Современная румынская повесть - Захария Станку
— Заходи. Что ты там делал?
— Да так, на холмы смотрел.
— Издалека пришел на холмы поглядеть?
— Я мимо проходил.
— Куда же ты шел?
— Все тебе знать надо.
— Вижу, и за тебя взялись, задали взбучку.
— На днях подам заявление…
— И хорошо сделаешь. Все ведь запишутся. Утром приходил к нам учитель один. Поговорили мы. Коли он правду сказал, большие преимущества у коллективного хозяйства. Сам, в одиночку, добра не наживешь, не выйдет. Землю теперь нельзя покупать. Председатель тут набросился на Сомешана. Узнал, что тот землю купил. Тайком. Говорит, незаконно он поступил, запрещено это…
У Дани Лукача кровь в жилах застыла. И всякая охота пропала вовлекать Дудаша в коллективное хозяйство. Мысли в голове вертелись только вокруг проданной им земли. Он не сказал, зачем приходил. Попрощался и отправился домой, чтобы поговорить с Иштваном. Хотел просить у него совета насчет земли. Хотел объяснить, что другие и впрямь не имеют права разбазаривать землю, но, раз у человека дома нет, он не совершает беззакония.
Иштван пришел домой к ужину. В кармане принес два новых заявления, и на радостях ему захотелось всю домашнюю работу самому сделать. Натаскал воды из колодца, дров наколол, задал корму поросятам. Но, увидев старика, помрачнел. Дани Лукач и сунуться к нему не посмел с разговором о проданной земле. «Все равно беды не миновать, Иштван это дело сам не уладит», — подумал он и стал ломать голову над тем, с какой стороны приступить к делу, чтобы честь свою восстановить. Его охватило желание совершить что-то большое, героическое ради села. Он представил, что на помещение партийной организации будет совершено нападение, как во время первых выборов, когда на них манисты налетели и его тоже искали, хотели убить. И если сейчас такое случится, он жизнь отдаст, не пожалеет — и докажет свою преданность. Никто больше не посмеет сказать: «Он против нас был». Склонят головы перед его памятью, и сам Иштван признает: «С нами он был, того же хотел, что и мы, но по-иному сделать это желал. Не торопясь, а все как следует продумав».
У старика перед глазами уже возникли картины, как люди отдают долг его памяти. «Умным он был человеком, обвиняли его, будто село он обманул, а ведь он только добра хотел. Кто к нему обращался за помощью, всегда ее получал. Никому он не говорил: не понимаю, о чем ты толкуешь. Не отвечал: жни, что сам посеял, и никого не подзуживал по-купечески: греби, мол, все, что под руку попадет! Ох-ох-ох!»
Очень ему стало жалко себя в этот вечер.
И он обратился к Иштвану:
— Сынок, дай мне другое задание. Я Берци Дудаша не смогу уговорить.
— Задание вы не от меня получили.
— Ты его придумал, чтобы надо мной все смеялись…
— Задание вам партийная организация поручила. В конце месяца отчитаетесь… А те, кто не выполнит…
— Что ж вы с такими сделаете?
— Вот видите, отец? Как вы теперь разговариваете! «Что вы с такими сделаете?» Уже вы и я. Словно особую партию в нашей организации представляете. Но я больше спорить не стану. У меня голова болеть начинает, когда об этом речь заходит. Делайте, как знаете…
Иштван видел, что старик растерялся от данного ему поручения. Замешательство его он счел хорошим признаком и, хотя не был уверен, что поступает правильно, все же надеялся: какая-нибудь польза от этого будет.
Так на несколько дней в доме вновь воцарилось спокойствие.
Иштван думал, что в такой обстановке старик дозреет, как тыква на солнце, и не мешал ему. Он надеялся, что сам за короткое время сумеет вовлечь в коллективное хозяйство еще по меньшей мере десять крестьян и это тоже окажет на старика влияние, заставит задуматься. Организационная работа и на самом деле развернулась с новой силой. Иштван пришел к выводу, что, если остановить выбор на каком-нибудь человеке и проследить, чтобы в том, в чем убедили его сегодня, завтра не разубедили бы его всякие распространители ложных слухов, сплетники, колеблющиеся и прямые противники коллективного хозяйства, вовлечение идет намного легче. Таким манером он и одного середняка записаться уговорил. Когда ни зайдет к нему, в доме весело становится, столько интересных историй он расскажет, такие любопытные подсчеты приведет, что мужик лишь головой крутит.
— Послушай, я ничего говорить не буду. Ты прав, но вот отец твой не верит тебе.
— Поверит, хоть и он упрям не меньше, чем вы. Гарантирую вам, что он в коллективное хозяйство вступит!
И где только ни завидит он этого человека: в кооперативной лавке, на дороге, у остановки автобуса, на мельнице, в корчме, — обязательно окликнет:
— Ну, не надумали еще? А знаете, вечером я позабыл вам сказать, что, если мы в мелегкутской долине сад заложим, это полтора миллиона в год нам принесет…
И спустя неделю крестьянин сказал ему:
— Хватит, ничего больше не объясняй! Вот мое заявление. Но если плохо будет, кому в глаза плюнуть прикажешь?
— Мне, дядюшка Янош! Мне! — рассмеялся секретарь и пожал ему руку.
На время Дани Лукач забыл о башенных часах. Его беспокоила проданная земля, он даже решил отдать деньги обратно Можи Секею, но Берци Дудаш посоветовал ему сходить в районный комитет, рассказать, что сделал, отчего сделал, и спросить: есть ли у кого право привлекать его, Лукача, за это к ответственности? Однако он все откладывал посещение комитета и, когда однажды объявили, что у остановки автобуса чинят дорогу, пошел добровольцем дробить киркой камни. Думал, что на собрании партийной организации, когда придется ему отчет держать, по крайней мере хоть этим сможет похвалиться. Председатель, завидев его, тотчас закричал:
— Глядите, люди, наконец и Дани Лукач важной работой занялся! О башенных часах позабыл. Хотя свою долю общественной работы давно выполнил, а вот камни дробит, да так, что и молодому впору!
— Погоди, придет черед, за эти часы еще шляпу передо мной снимешь! — проворчал Лукач и так навалился на кирку, что спустя два часа все жилки у него дрожали.
Люди, коловшие камень, беседовали между собой только о коллективном хозяйстве.
И в доме культуры теперь другого не услышишь: стихи читают об объединении, пьесы ставят о том же, учителя на заборах лозунги малюют, учительницы женщин
