Современная румынская повесть - Захария Станку

Современная румынская повесть

«ЖИТЬ ПРИ ОГНЕ…»

Прочитав эту книгу, читатель наверняка задумается над одной особенностью литературы нашего времени — драматизмом развития истории, накалом страстей эпохи войн и революций. Румынская повесть не составит тут исключения.

Семь повестей, принадлежащих перу видных представителей современной румынской литературы, отражают разные этапы развития нового, справедливого общества, социализма, путь к которому пролег через преодоление национальной и религиозной розни («Урума» Захарии Станку), кровавые конфликты второй мировой войны и трудное становление нового сознания человека («Итог» Лауренциу Фулги, «Смерть Ипу» Титуса Поповича), классовое расслоение в процессе социальной революции в румынском селе («Молчком» Иона Лэнкрэнжана, «Упрямец Лукач» Андраша Шютэ). В этой книге находит место и тема рождения новой интеллигенции, поиски ею своего места в народной жизни («Заброшенная сторожка» Фэнуша Нягу, «Возвращение» Сорина Титела).

Семь повестей — семь очень разных художников, ярких дарований разных поколений. «Урума» — это романтическая поэма в прозе о странной и дикой любви татарской девушки Урумы к бродяге «гяуру», вековой ненависти друг к другу людей разных религий… Голосу автора тесно в привычных прозаических рамках, и слово прозы перерастает в стихи о конях и море, которые звучат в душе героя-бродяги. Рефреном проходит тема Добруджи — края сильных страстей и суровой природы, буйной в весеннем цветении и лютой в зимние злые замети. Ритмически звучит она в начале и конце повести, дословно повторяясь, как пролог и эпилог, эпически, словно греческий хор в античной трагедии, комментируя печальную историю, разыгравшуюся в легендарном краю Овидия Назона, где лошади старосты села Сорг пьют из старинного греческого саркофага, который служит поилкой.

Вспоминаю беседу с Захарией Станку в Бухаресте за несколько месяцев до его смерти. Писатель говорил, что поэзия и проза для него всегда шли как бы рука об руку. И появление поэтического ритма и превращение образа прозы в поэтический образ происходило словно бы независимо от сознания. Эта манера перехода от точной прозаической интонации и наблюдения реалистического к поэзии особо характерна, как я теперь понимаю, и для мышления Станку-прозаика. Это реализм одухотворенный. В «Уруме» степь, табуны, море, запахи кизяка, бараньего жира, язвы на лицах сифилитиков и чудо появления древних кораблей на море и лунной дороги в неизвестное — все это рядом и сливается в общую панораму жизни. Из пластических картин ее настоящего (для писателя и нас — прошлого!) словно бы протянута струна в далекое будущее… Она звучит тоской по истинному чувству и верности любви как самого высокого человеческого состояния, где не станет на пути сердец рознь непонимания, ненависти, предрассудков и насилия.

«Урума» — это и повесть о рабстве. Бродяга-румын в услужении у татарина, который унижает турецких музыкантов и унижается сам перед жандармами, который дает отдохнуть только лошадям, вытирая пучком соломы потные их крупы, тогда как его слуги продолжают непосильную работу от зари до зари. Рабы здесь все. «Я не чувствовал ровно никакого унижения, — размышляет герой повести, Дарие, — я говорил себе, что, пока мир не переменился, я должен принимать его таким, как он есть».

Здесь, в этом признании, горький итог многократного опыта, для которого чаще всего поражением заканчивались попытки переделать неправый строй жизни.

Герой повести Титуса Поповича «Смерть Ипу», четырнадцатилетний мальчик, не хочет мириться с этим миром насилия и лжи, рабской философией обывателей и ханжей, среди которых он, сирота, вынужден жить. И он ищет спасения в фантазиях, которые, словно старое, с трещинами зеркало, дробят, искажают мир, но по-своему и отражают его неприглядную реальность в красочных видениях, где спутаны время, герои разных времен, вымышленное и реальное.

Экспрессивное письмо Титуса Поповича, особенно поначалу, способно ошеломить читателя парадоксальностью и странностью потока явлений, которые наблюдает подросток, и необычной напряженностью его переживаний. Мальчишка наталкивается в степи на труп немецкого солдата с перерезанным серпом горлом: «Ничего особенного: степь оглушительно гудела, солнце ревело по-ослиному; само собой, я почти забыл о канонаде, она терялась в сумасшедшем степном гомоне, трещала кротко и невинно, наподобие кузнечиков или веток кустарников…» На самом деле степь страшно молчит, а гремит канонада. Но слышны не реальные звуки вокруг, а то, что в мальчике — свидетеле смерти — сомнения, страх, наконец, шум крови в голове!..

Все укрупнено в этой экспрессивной манере автора. Даже муравьи. Вот как пристально зрение писателя: «…одни, черные и чистые, направлялись к ране, другие, липкие и словно мертвецки пьяные, плелись оттуда. Эти последние кричали, что еще вернутся, другие молчали и ползли торопливо, обливаясь потом». Так можно рассмотреть муравьев вблизи, наклонившись над трупом, но так можно увидеть саму модель войны — народного бедствия, наблюдаемого… с большой высоты.

Но и в самих фантазиях героя живет — преображенная — правда. Вот он пишет при свете луны стихотворение, навеянное тоской по любви, ожиданием настоящей дружбы людей: «Я не намерен воспевать красоту, я считаю, что ее надо хранить в глубине души. Я хочу говорить правду. Правда всегда выглядит странно, она похожа на камень или на щуку в тот момент, когда ее убьешь, в она уподобляется куску дерева… Надо учиться думать правдиво, но тогда придется выбирать людей, которым можно сказать ее. Впрочем… когда найдешь их, можно ничего не говорить. Лучше делать вместе что-нибудь».

Мальчик «находит» Ипу, блаженного старика. Только с ним, пусть уродливым и нищим, но умеющим мечтать и наивно видеть мир, полный чудес и добра, хорошо одинокому мальчугану. С ним можно «делать вместе» все: ловить рыбу, представлять себя героями прошлых эпох, наконец, играть в войну украденными у немцев винтовками… И когда нищие духом, но полные надутого чванства ханжа священник и его жена, сестра героя, нотариус, примарь, доктор с их благоверными, собравшись на пир, приглашают туда Ипу, мальчик начинает презирать своего кумира за его кажущееся унижение перед богатыми обывателями. Пиршество это дано глазами подростка как отвратительное разложение всего живого, антиэстетическими красками, блюда сравниваются с экскрементами, а запахи еды тошнотворны.

И тут снова возникает тема унижения человека: «Мы — бедные румыны, мы отдаем кесарю кесарево», а на деле это значит, что немецкое командование требует до утра выдать того, кто убил немца, иначе каратели уничтожат всех. И свора ханжей уговаривает Ипу принять вину на себя: он сир, беден умом, стар… В сцене этой раскрываются все — до душевного дна. Перед мальчиком в ясной простоте обнажается истина — система ценностей, в которой только Ипу,