Современная румынская повесть - Захария Станку
— Больше нас не надуют! — утверждал красноносый низенький мужичонка в суконном пиджаке и бахилах. — Вон ту гору мы всю засадим виноградом, а через пять лет такое вино сделаем, что наземь кидать будет. А ежели с созданием коллективного хозяйства затянут, мы опять ничего не успеем, так вот. Время-то идет, а мы ничего не делаем, и комитет знай все заседает, обсуждает да спорит, и конца этому не видно, одни утешения: будет, дескать, будет, не беспокойтесь. А когда будет-то? Ездил я в Сентеш, когда они только-только начинали. Решили коллективное хозяйство создать, и за две недели полсела вступило, не тянули, не выкручивались, как у нас. Правда, был у них организатор из района, он им такие речи говорил, весь дом культуры от них гремел; и машины взад-вперед сновали, приезжали бригады, рабочие, неделю просидели, и все там зашевелилось, не то что у нас. Так бы и нам сделать. А ежели Сиксаи землеустройство не нравится, дать ему в зубы — и дело с концом!
— Чего ты мелешь! — перебил его более рассудительный пожилой крестьянин. — В партии сказали: убедить его нужно, договориться с ним, речь и о его будущем идет, а коли он того не понимает, напрасно и настаивать. Так не пойдет: куманек, мол, дам по зубам, и все дела!
— Сколько ж его упрашивать прикажешь? До каких пор молиться на него?
— Пока не поймет, чего мы хотим и чего у него просим!
— Да, так у нас никогда вина не будет… я вам точно говорю, — с горечью махнул рукой красноносый мужичок. — Беда в том, что мы ноги медленно передвигаем. Плетемся к коллективному хозяйству, а ежели однажды порешили и отказались от единоличных планов, теперь бежать вперед надо. Послушай! Я нынче не думаю, где да как мне свое маленькое хозяйство латать. Ежели я сказал: вступим в коллектив, смысла нет землю делить. Я вот все голову ломаю, что мы там делать будем, как да где. О домашнем своем хозяйстве нынче и не вспоминаю. А посмотрел бы ты на старого Кожокару! Мы ему сказали, что, может, к коровам его приставим. И что старик сделал? Посадил на днях внука к столу, чтоб тот ему из газеты статью читал о молочной ферме, об индивидуальном кормлении и всем прочем. Говорит: не хочу позориться, когда время придет. Но и ему ведь, дай срок, наскучит. Пройдет месяц, два, три, четыре, а мы все на месте топчемся. Люди из Сентеша обещали к нам на праздник приехать, подарок, сказали, привезут. Время идет, отвезут они в другое село подарок свой, а мы с носом останемся. Когда их коллективное хозяйство организовалось, один заводик сеялку и шесть плугов подарил. А мы ничего не получим, покуда у нас организация закончится: столько коллективных хозяйств появится, что на всех подарков не напасешься… Потому я и злюсь…
— Верно, — вздохнул один парень, который был холостяком и всегда среди пожилых вертелся. — И дом под контору в порядок надо привести. Ветер черепицу растаскивает, у стены один угол рухнул, забор повалился и совсем рассыплется к тому времени, покуда мы туда переберемся. Не думают об этом, что ли, в народном совете?
И посыпалась критика в адрес председателя, секретаря, всего руководства; по инициативе красноносого решили собраться да пойти в районный партийный комитет, попросить там товарищей, чтобы приехало побольше народу, порядок бы навели, как положено…
В воскресенье утром Иштван созвал членов партийной организации. Их было семеро, и все они, кроме Дани Лукача, подали уже заявления о вступлении в коллективное хозяйство. Готовая к бою маленькая группа собралась в прокуренной конторе народного совета.
А Дани Лукач у дома священника вел переговоры с Андрашем Шаламоном о починке часов. Шаламон ранним утром приехал из соседнего села на запряженном в телегу осле, чтобы увезти фисгармонию. Пастору он не внушал доверия, и поэтому слуга господа настаивал, чтобы сначала зазвонили часы и лишь потом Шаламон увез ящик с инструментом. Раздраженный Шаламон доказывал, что его в районе все знают, в его честности никто не сомневается. Дани Лукач считал, что Шаламону нужно отдать фисгармонию, пусть себе увозит, но оставит у попа в залог удостоверение личности. Однако Шаламон, услыхав это, возмутился, взобрался на свою маленькую тележку, уселся там, поджав ноги, и погнал осла домой: больше он ни о чем переговоры вести не желает, пропади они пропадом эти башенные часы. Дани Лукач побежал за ним, начал уговаривать, чтобы тот не сердился, ведь и пастор по-своему прав, раньше-то они никогда не встречались, друг друга не видели, как он может без удостоверения отдать незнакомцу церковное имущество?
— Меня тут каждая собака знает! — негодовал Шаламон. — Послушайте! — окликнул он проходившего мимо крестьянина. — Родич я Шандору Кендерешу или не родич?
— Вам лучше знать, — ответил крестьянин и продолжал путь.
Сраженный Шаламон уставился ему вслед.
— Не посмел сказать, каналья. Вы что ж думаете, — обратился он к Лукачу, — если б я удрать хотел, то непременно с вашей музыкой? Я, сударь мой, во время инфляции мешки с миллионами на почту носил — и то не сбежал! Раз я обещал, значит, сделаю! Глядите! — Он указал на телегу, где лежали проволока, винты, куски железа. — Вот железный лист для тормозного винта, материал для шарнирного креста, для барабанов я масла привез, приспособление для завода сделал… Я к вам не попрошайничать пришел, сударь мой!
Это уже был серьезный разговор, и пастор решился.
Они погрузили фисгармонию на телегу, Шаламон ударил осла и, оставив свои инструменты у родича, жившего на околице села, поплелся с ослом восвояси.
Дани Лукач радостно глядел ему вслед. Он сдвинул на затылок соломенную шляпу и смеющимся взглядом провожал тележку с вихляющими колесами, которую кидало из стороны в сторону, словно пьяного.
Дождь перестал, на дворе распогодилось. На небе еще отсиживались тучи, но сквозь их тонкие слои уже пробивались солнечные лучи, и тропинки вдоль проезжей дороги начали высыхать.
