Современная румынская повесть - Захария Станку
— Мою мать вы уже вызвали. Без нее я ничего не стану обсуждать. Я свою мать уважаю. Ведь и ты отцовское мнение уважаешь, — добавил он, искоса глянув на Иштвана. — Вот и я мнение матери уважаю.
— Нет, я отцово мнение не уважаю. Не за то я уважаю отца. И я заставлю его записаться, можете быть уверены.
— Нельзя сейчас это дело обсуждать, — сказал Сиксаи. — Даже если б старуха дома была. Пока я ей объясню про землеустройство да про нормы, у меня глаза на лоб вылезут, потому глухая она. И жена прихварывает. Нервная она, Я ей даже заикнуться об этом не могу. Вчера ошпарить меня грозилась водой, в которой мамалыгу варила. Ослепнуть мне на этом месте, коли вру! — И одним глазом он глянул на Иштвана: поверил тот или нет.
— Тетушка Жофи согласилась бы, но вас боится.
«Все я дело испортил, — почесал голову Сиксаи. — Сам научил старую ведьму, она и сослалась на меня».
— Послушай! — начал он хитрить. — Я подумывал было записаться, но ты представь, какие скандалы начнутся в коллективном хозяйстве, когда в него попадет эдакая старуха. И глуха она, и сварлива, сплошной крик поднимется. Больно шумным хозяйство окажется. Из-за нее позору не оберешься. Подождем. Не сегодня-завтра все равно она помрет, угомонится.
А сам между тем думал: «Хвала господу, проживет еще лет двадцать! Глухие долго живут. Они всего не слышат, вот и жизнь у них поспокойнее».
Иштван спорил с ним еще часа полтора, однако безрезультатно. Сиксаи то стервенел и поминал о мотыге, то пугался и измышлял всевозможные хитрые предлоги. Никаких обещаний вырвать у него не удалось. А когда он снова заговорил о том, что вот, мол, и Дани Лукач в другую сторону поглядывает, разочарованный и расстроенный Иштван распрощался и ушел.
На другой день он позвонил по телефону в районный партийный комитет.
— Товарищ Келемен, просто не придумаю, что с отцом делать.
— Дайте ему конкретное задание, не оставляйте старика в покое.
— Я его убедить не могу.
— Расчеты ему приводили?
— Да известно ему положение. Не нужны ему расчеты.
— Отвезите его в какое-нибудь коллективное хозяйство.
— Зачем?
— Чтоб увидел, чего достичь можно.
— Это не поможет. Надо бы к нему санкции применить.
— Не спешите, товарищ. Поспешностью все дело испортить можно. Убеждением действуйте.
— Вы когда к нам приедете, товарищ Келемен? Хорошо, если бы вы с ним поговорили.
— Скоро приедем. А пока держите фронт. Созовите собрание, вправьте ему мозги. Но будьте с ним терпеливы. Все надо делать разумно, спокойно, товарищ Лукач…
Иштван решил относиться к отцу терпеливо, не говорить обидных слов, а шаг за шагом стараться сблизиться с ним и образумить его.
Однако не только Иштван старался сблизиться со стариком.
Когда разнеслась весть, что дома ему приходится туго и даже починка башенных часов под угрозой, многие сельчане явились к нему. Пока Иштван бегал за членами партийной организации, созывая их на другой день на собрание, трое мужиков пришли к Дани поинтересоваться, как он поживает, как здоровье, а узнав, что Шаламон взялся за ремонт башенных часов, порадовались этому, и Можи Секей, тот самый, что купил у старика половину хольда земли, прочел ему целую проповедь:
— Слыхал я, дядюшка Дани, трудненько вам приходится. Говорят, Иштван не успокоится, пока всех в коллектив не загонит. До сих пор у нас порядок был, спокойствие, одно за другим делали, особливо покуда вы делами заправляли. Мы тогда говорили, что среди нас Матяш Справедливый живет.
— Перестань, чего несешь… — скромничал старик, однако похвалы были ему приятны.
— Так оно и было, дядюшка Дани. Этого никто отрицать не может. Но, судя по всему, теперь конец покою наступает. Видел я тетушку Мари, глаза у нее заплаканы. А что будет, коли с этим коллективным хозяйством повсюду семейный мир взбаламутят? Тогда, словно в рождественское воскресенье, придется на крыльце коляды слушать. Такой гвалт поднимается, что только держись! А упрямые старухи, которых мужья по шеям да по зубам бьют, молодые, у которых женитьба расстроится, крепкие хозяева, которых землеустройство на гору загонит, — все будут проклинать Иштвана и тех, кто с ним. Тогда и под вами земля закачается, будете себя чувствовать, как собака на верхушке стога во время наводнения. И я вам вот что скажу: демократию нам дали, венгров не преследуют, румын не бранят, даже цыган, что в шатре живет, права получил, графов собрали всех да вывезли, паркет в замке наши сапоги топчут, и во всем этом большая ваша заслуга. Но коли мы не уймемся — беда! Плохо нам придется. Все через пень-колоду пойдет. Вперед-то мы движемся, одначе и отдохнуть надо. Не торопиться. Повременить с этой коллективизацией.
— Ты меня знаешь, Дани, — говорил другой, рябой мужик, занимавшийся извозом, который и в дом с кнутом пришел. — Я реакционером никогда не был. Когда хортисты на Южную Трансильванию напали и братья Сиксаи румынам окна хотели повыбивать, я говорил: а ну, полегче, сюда русские идут. Значит, я и тогда демократом был. Этот строй мне по нраву, но я тебе так скажу: надо все, как есть, оставить, пусть каждый свою жизнь налаживает, как ему вздумается…
Дани Лукач выслушивал их со смешанным чувством. Ему приятны были похвалы, приятно было видеть, что люди явились к нему каждый со своими думами. До некоторой степени он считал их правыми, однако у него возникло странное чувство вины, и от большого душевного расстройства он не мог сказать им ничего вразумительного.
— Посмотрим, посмотрим… — бормотал он. — Я с Иштваном поговорю. Только вот в коллективное хозяйство уж семнадцать человек записалось, они ведь тоже беспокоятся.
А люди и впрямь беспокоились. В этот день они собрались возле кооперативной лавки. Было их человек десять-двенадцать, крестьяне-бедняки и середняки вперемешку. Кто знает, говорили они, на что организационный комитет решится, ничего пока не сделано, а уж коли мужики пошли на такое дело, значит, есть на то причина и уважать надо их желания, а комитет все тянет да откладывает с созданием коллективного хозяйства. В разговоре как бы между прочим они расспрашивали друг друга, кто что внесет, что себе оставит, не продал ли кто-нибудь тайком коня, корову либо телегу. Мужики сидели на длинном бревне, лежавшем вдоль канавы, беседовали, строили планы, гадали о том, кого в председатели выбрать. Приглядели они, где хлев будет, здание для конторы присмотрели — нежилую помещичью усадьбу, бывшее владение его высокоблагородия; прикидывали, где следует элеватор построить, какого размера хлебный амбар будет, сарай
