Вечер - Кент Харуф
Когда старшеклассница подошла, чтобы принять у него заказ, он сказал, что хочет горячий сэндвич с ростбифом и картофельным пюре и кружку черного кофе.
– Больше ничего? – уточнила она.
– Ничего из того, что здесь есть.
– Простите?
– Не обращайте внимания, – сказал он. – Просто мысли вслух. Принесите мне кусок яблочного пирога. С шариком мороженого – ванильного, если есть.
31
Валентинов день выпал на субботу, и Хойт работал с шести утра до шести вечера на выгульно-кормовом дворе к востоку от города, объезжал верхом загоны по грязи и холоду, лечил скот в загоне для больных животных рядом с хлевом, где вол породы блэкболди ударил его по колену, а затем облегчился на его джинсы, когда Хойт пытался затолкать его в станок. В конце дня Элтон Чэтфилд подбросил его до города на своем пикапе.
Они решили выпить пива в «Три М» на шоссе, чтобы смыть пыль со своих глоток, а часом позже их позвали посидеть за карточным столом в дальней комнате, где играли в десятиочковый питч[9]. В течение следующих двух часов четыре старика, игравших за столом, умудрились забрать у Хойта двадцать пять долларов, а у Элтона почти пятнадцать и после купили каждому по шоту виски из их собственных денег.
В это время Лаверн Гриффит ждала Хойта с полшестого вечера и к тому моменту, как он прибыл домой, успела испытать целую гамму чувств. Она была грустна и печальна, волновалась, что с ним что-то случилось, но по большей части она просто жалела себя, а к девяти часам пришла в бешенство. Она ждала на кухне, пила джин в темноте, когда услышала, как он взбирается по лестнице и открывает входную дверь.
– Лаверн, ты готова, детка? – позвал он.
– Сукин сын, ты где был?
– Где ты? Почему не включила свет?
– Я на кухне. Если тебе интересно.
В темноте он прошел на кухню, нащупал выключатель и, щелкнув, увидел Лаверн. Она сидела за столом, уже нарядная: в черной блузке и белых джинсах, лицо нарумянено, глаза густо накрашены тушью. Перед ней стоял бокал с джином.
– Черт, девчушка, – проговорил Хойт, – ты отлично выглядишь!
Он наклонился и поцеловал ее в щеку.
– Что ж, а ты нет, – заявила она. – Ты воняешь навозом.
– На меня вол насрал утром, когда я пытался его направить. Я приму душ и буду готов.
– Не утруждайся.
Она зыркнула на него и отвернулась.
– Я никуда не пойду.
– Как это ты никуда не пойдешь?
– Ты ведь мне даже коробки конфет не принес?
– Конфет?
– Сегодня Валентинов день, сукин ты сын. Ты этого даже не знал. Я для тебя ничего не значу! Я просто та, кто тебя приютила и позволила себя трахать, когда тебе вздумается. Вот и все.
– О черт. Ты расстроена. Куплю тебе конфет завтра. Куплю тебе пять коробок, если так хочешь.
Он наклонился и снова ее поцеловал, обнял ее и засунул руку в разрез блузки. Она шлепнула его по руке.
– Не смей! – сказала она.
– А что не так?
– А сам как думаешь?
– Черт, да я готов! Вот только душ приму.
– Никуда я с тобой не пойду! Я же сказала! Можешь просто выметаться отсюда!
– Милая, это на тебя непохоже, – заметил он. – Так моя девочка не разговаривает.
Она взяла свой бокал и сделала долгий глоток. Он следил за ней.
– Тебе стоит прекратить пить. Вот в чем все дело. Ты уже пьяна, а мы еще из дома не вышли.
Он забрал ее бокал, пересек кухню и вылил джин в раковину. Лаверн встала со стула. Спотыкаясь, она подошла к нему и залепила пощечину.
– Не смей мне указывать, что мне делать в моем чертовом доме!
Глаза ее сверкали от бешенства. Она размахнулась и ударила его снова.
– Вот сучка бешеная! – проговорил он.
И резко ударил ее по лицу ладонью, так что она крутанулась и упала на пол.
– Я пойду в душ, – объявил он. – А ты остынь тут. Потом мы пойдем гулять.
Когда он пошел в ванную, она взяла длинную ложку, которой мешала чили, и бросилась за ним. Он сидел на унитазе, стаскивал с себя ботинки, когда она принялась лупить его по голове и плечам тяжелой ложкой, разбрызгивая чили по его лицу, рубашке и куртке.
– Проклятье! – заорал Хойт. – Вот глупая сука! Прекрати!
Он поднялся, схватил ее за плечи, развернул спиной в тесной ванной – оба они не произнесли больше ни слова, только пыхтели – и принялся заворачивать ей руку за спину, пока она не уронила ложку. Та со звоном упала на пол. Тогда Хойт отпустил Лаверн, но она тут же принялась ожесточенно царапать его лицо, и он оттолкнул ее, а она неловко упала на душевую шторку, отчаянно хватаясь за все вокруг, – шторка сорвалась со штанги, и Лаверн рухнула в ванну.
– Смотри, что ты натворила, – объявил он. – Довольна теперь?
– Помоги мне подняться! – заскулила она.
Ее глаза были влажными от слез. Она запуталась в занавеске.
– Прекратишь тогда?
– Помоги мне встать.
– Скажи, что сдаешься.
– Сдаюсь. Ясно? Сдаюсь. Сукин ты сын!
– Лучше веди себя прилично.
Он отодвинул занавеску, вытащил ее за руку и отошел в ожидании, но она только смотрела на него. Ее макияж поплыл, под глазами потекла тушь. Молча она вылетела из ванной, помчалась в чулан в спальне, схватила все его рубашки вместе с вешалками, снова выскочила в коридор. Он стоял в дверях кухни и, увидев, что она творит, подошел ее остановить, но она уже раскрыла входную дверь и бросала в ночь на лестничный пролет его фланелевые рабочие рубашки и нарядные ковбойки – все они кружили в воздухе и падали на землю, как в каком-то фантастическом сне.
– Вот! – кричала она. – Я это сделала! Теперь выметайся! Убирайся, грязный ублюдок! Ты мне больше не нужен!
И тогда Хойт ударил ее в лицо кулаком.
Лаверн упала спиной на дверь, а он распахнул дверь и, прихрамывая, спустился по лестнице, чтобы поднять свои рубашки, прыгал по двору, наклоняясь и распрямляясь, пока все не собрал.
Лаверн поднялась и захлопнула дверь, заперла ее и встала у бокового оконца, пыхтя и следя за ним. Она вытерла нос манжетой своей блузки, оставив грязный след на щеке. Ее нежное женственное лицо выглядело теперь как страшная маска с Хеллоуина. Каштановые волосы растрепались.
Хойт вернулся, громко топая по ступеням с рубашками под мышкой, пытался повернуть ручку.
– Сука, – процедил он. – Уж лучше впусти меня!
– Ни за что!
– Ты чертова сука. Открой эту долбаную дверь!
– Сначала я вызову полицию.
Он колотил по
