Неотосланные письма - Адель Кутуй

Вскоре я забеременела. Беременность послужила причиной второго нашего крупного столкновения.

Сначала ты сделал кислое лицо. Дня два-три ты отмалчивался. Потом вдруг сразу стал ласковым, говорил, что любишь… На сцене, может быть, это и сошло бы, но в жизни получилось фальшиво. Я поняла, чего ты хочешь. Ты хотел, чтобы я сделала аборт. Но уговоры не помогли. Тогда ты переменил тон.

– Мы ещё молоды, – говорил ты, – тебе нужно учиться, закончить университет. Я артист, человек творческого труда. Ребёнок будет для нас обоих обузой, он свяжет нас по рукам и ногам. Если любишь, если хочешь жить со мною вместе – не рожай. Я не выношу детей.

Я отказалась наотрез. Никогда я не пойму, какое удовлетворение находят люди в семье, в которой отсутствует основа её – дети. Я знаю женщин, которые в погоне за личным покоем и мимолётными наслаждениями жертвуют своим здоровьем, идут на аборт, калечат себя.

В дни отдыха, когда отцы и матери со своими детьми выходят на прогулку, они, жалкие, бездетные люди, идут со своими собачками.

Они прикрываются громкими словами – цивилизация, культура.

А я хотела, мечтала родить сына, героя. О, есть ли в мире хоть один человек, который смог бы рассказать о сладких мечтах женщины, впервые почувствовавшей себя матерью!

Когда беременность стала для меня очевидной, я пыталась в мечтах угадать будущее своего ребёнка. То видела я его смелым полководцем, то известным инженером.

Иной раз я думала, что у меня будет дочь. Я восхищалась её красотой, дарованиями. Мне грезилось, что она будет художницей. Картины, созданные ею, должны были быть необыкновенными.

Я родила дочь.

С рождением дочери ты стал неузнаваем. Однажды ты всё-таки удосужился осведомиться о моём здоровье, но весь вид твой, глаза твои выражали одну мысль: «Вот беда стряслась!»

Бывают мужчины, которые с появлением ребёнка бросают свои семьи, покидают родные места и живут скрываясь. Ты никуда не уехал, ты не бросил меня. Но что толку в том, что ты остался в семье?

Появились новые заботы, понадобилась няня, квартира стала мала.

– Опять не выучил роль! – раздражённо говорил ты. – Разве это жизнь? Разве можно при таком гаме и рёве работать?

Шли недели, шли месяцы. Ты никогда не брал на руки своего ребёнка, не ласкал его. Ты ходил мрачнее тучи.

Бедная моя дочурка! Уже тогда я считала её сиротою.

– Дездемона!.. Розамунда!.. Офелия!.. – насмехался ты, когда ребёнку нужно было дать имя.

В мои раны ты щедро, пригоршнями бросал соль. С каким сарказмом ты произносил эти имена!

«Тебе ли, несчастной татарке, воспитывать Офелий!» – казалось, говорил ты каждым своим движением.

И этого я не прощу тебе никогда. Как только в нашем доме раздался первый детский крик, ты начал издеваться над тем, что я татарка.

– Татарки не умеют красиво любить, – говорил ты своим друзьям, не щадя меня. – Они не понимают тонкости подлинного чувства.

– Татарка способна только на то, чтобы родить. Чувство материнства заглушает в ней всё. Она всё своё отдаёт ребёнку, а сама остаётся пустой.

Так говорил ты тогда.

Ты негодовал и по поводу того, что я занимаюсь общественной работой.

– Чёрт знает что! – ворчал ты. – Мне надоела эта погоня за ветром. Не понимаю, зачем тебе нужно куда-то ходить, кого-то чему-то учить? Ведь тебя никто не заставляет, а ты ходишь. То и дело собрания. Неужто не нашла ничего лучшего?

И, наконец, начинал приказывать:

– Кроме университета, куда бы то ни было ходить запрещаю! Сиди дома.

Бросить общественную работу я не могла. Правда, в те годы я многого ещё не понимала, но твёрдо верила в то, что есть люди, которые живут не так, как жили мы. Я знала, что уступить тебе – это означало бы идти назад, закабалиться, погибнуть. Мне было трудно справляться со всем, с учёбой, с заботами по дому. Мелочи отнимали столько сил, времени.

Но я не бросала работы. Я хотела стать человеком развитым, знающим, полезным, способным на настоящую плодотворную работу.

Это стремление вперёд, моя целеустремлённость помогли мне впоследствии легче перенести личное горе.

Кадрия! Так назвала я свою дочь. Кадрия – бесценная, дорогая. Это имя мне казалось лучшим. В нём я хотела высказать то, что чувствовала к ребёнку, – любовь.

– Ка-дри-я! Ха-ха-ха-ха! – смеялся ты. – Подумаешь, какая бесценная!

То, что было дорого мне, было безразлично для тебя.

Для Кадрии я жертвовала своим сном. По ночам вставала я, чтобы сменить пелёнки. Ходила с дочкой по комнате среди ночи, как лунатик. Ведь я уставала за день. А ты, Искандер, если и просыпался на крик ребёнка, то вместо того, чтобы помочь или хотя бы узнать, не болен ли он, ворчал, что мы мешаем тебе спать. Я уходила на кухню, чтобы не слышать твоих упрёков. Так, на моих руках, ребёнок утихал. Но тебя это не волновало.

– Жизнь – забавная штука: годом раньше я был сам себе хозяин, а теперь приходится содержать семью в четыре человека.

– Все девушки хороши, но откуда же берутся плохие жёны?

Эти пошлые слова – твои слова, Искандер. Ты любил остроумие дешёвое, плоское. Зачем? С какой целью ты говорил это своим друзьям, но обязательно при мне? Чтобы задеть меня? Неужели ты всё позабыл? Ведь ты любил меня когда-то. А теперь думал, что я глупа, бесчувственна, ничего не понимаю. Но я понимала всё. Мне было очень больно тогда. Однако я скрывала боль, стараясь все твои несправедливые и оскорбительные выпады обратить в шутку. Ведь ты был отцом моей дочери.

Знаю, тебе тоже было нелегко, но ты ни разу не пытался хоть сколько-нибудь улучшить наши отношения. Все мои попытки были тщетны. Ты не обращал внимания. Ты умел только одно – жаловаться на большие расходы, на отсутствие покоя. Без всякого стеснения ты требовал от меня отчёта в истраченных деньгах, в каждом гроше.

Не сердись, Искандер, за мою прямоту. Ведь тогда я ни разу не говорила тебе об этом и не упрекала тебя твоим происхождением и воспитанием. Правда, твоё поведение было мучительным для меня. Тяжело мне было видеть, что ты совсем не тот, каким казался в первые дни нашего знакомства.

Я пыталась найти причины этой перемены. И, не находя, молчала. Но теперь я могу оглянуться назад: когда мы стали взрослыми, я многое поняла. Теперь я иначе сужу о жизни. Многое мне стало ясным. Как не