Неотосланные письма - Адель Кутуй

Не думай, пожалуйста, что я говорю о женщинах с папироской в руке. Они лишь внешне подделываются под нашу эпоху – мужественную и деловую.

Нарочито грубые, манерные, они ломают в себе всё то, что свойственно женщине. Внешне они настолько перестали быть женщинами, что им остаётся только отрастить бороду и усы. Когда, стуча по плоской груди, они говорят: «Мы не мещанки, мы новые, современные женщины!» – они лгут.

Я знаю многих русских, грузинских, украинских, еврейских, татарских и других национальностей женщин, работающих не хуже мужчин. И в то же время они не перестают быть женщинами, обаятельными женщинами. Совсем недавно они носили ещё чадру, паранджу, чачван. Теперь они талантливые врачи, инженеры, лётчицы, профессора, агрономы, колхозницы, работницы и – женщины.

Я не боюсь признаться, что хотела быть не только передовой советской женщиной, но и просто… красивой.

Когда ты возвращался из театра, я встречала тебя, тщательно прихорошившись у зеркала, хотя и провела весь вечер за книгой. Мне хотелось нравиться тебе.

Ты был внимателен. Иной раз ты так спешил ко мне, что даже не успевал снять грим.

– Гишкем! – говорил ты. – Сегодня я играл, как ты советовала, думая о любви к тебе. Ты дала мне радость, я вложил её в свои слова, согрел ею роль. Говорят, я играл особенно хорошо. Друзья и знакомые пожимали мне руки, зал неистовствовал. Мне аплодировали, кричали. А я, – смеясь говорил ты, – спешил к тебе!

Иногда и я ходила в театр. Твои удачи радовали меня. Когда ты не имел успеха, мне было обидно.

Но ты, Искандер, был актёром не только на сцене. И в жизни ты играл. И, пожалуй, в жизни у тебя ролей было больше, чем в театре.

Раз уж я начала – попытаюсь написать всё.

Окончив рабфак, я переехала к тебе. Небогато было моё студенческое приданое: бельё, одежда, книги.

Осенью я поступила на медицинский факультет.

До осени наша жизнь шла хорошо, дружно.

А осенью среди зелёной листвы нашей любви уже были заметны жёлтые листья.

С чего всё это началось? Прежде всего, ты не хотел, чтобы я училась дальше.

– Если не хочешь быть актрисой, – говорил ты, – тогда будь хозяйкой. Довольно учиться. Того, что ты знаешь, вполне достаточно.

В этом первом столкновении в твоих словах послышался мне голос наших предков.

Я готова была сделать для тебя многое. Но принести в жертву твоему капризу своё будущее я не могла.

Я знала цену свободы и цену желаний. Несмотря на твои угрозы, я поступила на медицинский факультет. Сцена меня не влекла. Я не чувствовала себя предназначенной для неё. Не находила в себе особых дарований. Я напевала песни – для дома это было хорошо, но избрать театр своей профессией у меня не было оснований. С этого столкновения и началась наша размолвка.

С начала учебного года мы, хотя и жили вместе, в одной комнате, но встречались только по ночам. Ты оставался в постели, когда я уходила в университет. Вечерами, устав после напряжённого дня, я засыпала, не дождавшись тебя, потому что теперь ты приходил из театра не в двенадцать, как раньше, а в два-три часа ночи.

О наших отношениях, принявших такой оборот, я думала очень много.

Меня пугала твоя мрачность. Я чувствовала, что с каждым днём всё больше и больше колеблются устои нашей семьи. Нужно было что-то сделать.

Я решила вести «Дневник семьи», куда заносила всё хорошее и дурное, все мелочи нашей совместной жизни. Этим надеялась я искоренить зло – прочтёшь, и всё станет ясным. Дневник этот и сейчас хранится у меня. Я открываю его первую страницу:

Искандер!

И в наше время семья – необходимая общественная ячейка. Надо отрешиться от несоветского понимания вопросов быта, надо построить крепкую советскую семью. За нездоровую семью мы ответим не только перед собой, но и перед детьми, будущим поколением.

Подумай, милый, над этим. Если в семье разлад, это отражается на работе. Пусть эта тетрадь будет зеркалом нашей совместной жизни. В ней ты увидишь отражение того, что нужно изжить и чему надо следовать.

Возможно, что это романтика. Пусть! По-моему, подлинная любовь без романтики невозможна, а раз это так, значит, нет и семьи без неё.

Искандер!

В эту тетрадь я буду записывать все свои думы. Читай их внимательно.

Пиши сам, о чём думаешь. Иной раз с помощью пера выскажешь больше, чем в словах…

Галия

Так начинался «Дневник семьи». Но ты только однажды заглянул в него.

В те годы слово «мещанство» было модным. Танцы, духи, цветы, галстук, хорошее платье… Всё это «принято» было считать «мещанством». Следуя моде, ты мой дневник тоже счёл «мещанством». Ты так и написал в нём:

Галия!

Мне не нравится твоя затея. Этот дневник – полнейшее мещанство. Знай, что семья дневником не строится. Лучше уничтожь его как можно скорее. Если кто-нибудь увидит этот дневник – нас засмеют. Для создания настоящей семьи надо немного. Разгадай мой характер, люби меня, будь внимательна к моим желаниям, помогай мне в работе. Вот и всё. Этого вполне достаточно.

Искандер

Жаль, что ты больше ни разу не поинтересовался дневником. Тебе я написала такой ответ:

Ошибаешься, мой глупыш! Дневник – это не мещанство. Это только твой страх: «нас засмеют». Как это смешно! Я думала, что ты – сложный, что тебя трудно понять, а на самом деле ты прост до необычайности: «разгадай мой характер… будь внимательна к моим желаниям…» Я, я, меня, моё… Почему это тебя? Не лучше ли взаимное внимание, поддержка? Ведь думать так, как ты пишешь, равносильно тому, что сказать: «Подчиняйся мне! Будь моей рабыней!» А ведь это так старо. Неужели я ошиблась в тебе?

Галия

Да, ошиблась.

Мы оба с тобой не понимали тогда подлинных наших чувств, не думали о том, могут ли они быть основой семьи. Чтобы создалась новая советская семья, необходимо было не только соответствие физическое, но и идейное. Отсутствие любого из этих условий вело к постепенному разрушению семьи. Рождались ссоры, родители оставляли детей, люди, «любившие» друг друга, становились чужими, врагами.

Так вот получилось и у нас. Мы понравились друг другу. Внешность каждого из нас была привлекательна. Мы «влюбились». Сошлись, не подумав о том, насколько наши внутренние миры соответствуют друг другу. С