Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари
Не отрывая взгляда от чёрной статуи, патриций стал пятиться назад, двигаясь на ощупь, словно отвоёвывая проход, который отделял сумрачную тьму святилища от солнечной вселенной разума.
Там, снаружи, находился великий Рим, могучий и огромный, спокойный и сияющий. И для Рима какой-то камень оставался просто камнем.
Когда Аврелий вернулся из храма, Кастор протянул ему свиток с нетронутой сургучной печатью.
— Это что же означает: ты не смог вручить его? — спросил недовольный Аврелий, забирая у вольноотпущенника послание, предназначенное Камилле.
— Привратник сказал, что вся почта проходит только через хозяина, а поскольку ты просил его жену о любовном свидании, я решил, что не стоит настаивать.
— Выходит, этот гадкий Корвиний держит бедную Камиллу под строжайшим контролем!
— Ну, не совсем, господин. Это она сама так распорядилась.
— Не может быть! — не поверил Аврелий. — Ни одна женщина в здравом уме не станет сама себя запирать в тюрьме!
— Возможно, эта матрона и в самом деле образец целомудрия. Так или иначе, не падай духом. Разве ты не убедился однажды в добродетели одной весталки-девственницы? — грек притворился, будто ободряет хозяина, но ясно было — он просто радуется, что тот наконец-то попал впросак.
— Ну, раз уж в храм Кибелы мне пришлось идти одному, поможешь разобраться с мошенником Корвинием, — заявил Аврелий, откладывая на время любовные неурядицы. — Тут у меня список его taberna argentarla.[29] — Представишься как купец, которому срочно понадобилась наличность.
— А зачем, господин? Мы и так знаем его немыслимые расценки.
— Ты прав. Тогда притворись провинциалом, приехавшим сюда по делам, которому нужны деньги, чтобы защититься от местных чиновников.
— Но ты ведь не станешь давать ему настоящие деньги! — удивился Кастор. — Они растают тут же, словно снег на солнце!
— Монеты будут фальшивые, — успокоил его патриций.
— Браво! Но я вовсе не хочу оказаться в Ма-мертине![30] — возразил вольноотпущенник.
— Только если бы ты менял деньги. А ты просто оставишь запечатанный мешочек на хранение, чтобы проверить, поддастся ли нуммула-риус[31] Корвиния искушению вскрыть его. Если меняла окажется петухом, тогда легко будет ощипать его, и ты приступишь к более сложному плану.
— А если этот умник сам следит за своей конторой и будет на месте? Он ведь меня узнает и сразу поймёт, что за мной стоишь ты!
— Но ты же мастер переодеваться, Кастор. Смотри, в Египте ты делал это уже несколько раз, и в Иудее… Я придумал: выдашь себя за кельта! Наверное, в моём гардеробе найдётся что-нибудь подходящее… — сказал Аврелий, роясь в сундуке, и вскоре достал из него какую-то странную вещь.
— Неужели ты хочешь, чтобы я надел это? — испугался Кастор.
— Попробуй! Это называется браке[32], — пояснил Аврелий. — На севере это носят зимой. Я сам однажды их надевал, когда служил в Лютеции[33].
— Но как этим проклятым кельтам удаётся влезть в них? — проворчал Кастор, корчась от усилий надеть браке. Наконец, после нескольких неудачных попыток, ноги его оказались запелёнатыми, и вольноотпущенник затянул на поясе верёвку, которая служила ремнём.
— Тебе очень идёт! — поздравил патриций. — А теперь спрячь голову под кукуллус[34], иначе левантийская стрижка сразу выдаст тебя.
— Но если посмотреть сзади, я похож на женоподобного… — попытался возразить грек. — И потом, они щекочут! — добавил он, потирая голень.
— Да, они и впрямь довольно неудобны, — согласился Аврелий.
— Ничего удивительно, что варвары не знают философии: разве кто-нибудь сможет выдать глубокую мысль, постоянно почёсываясь, — заметил Кастор, смирившись со своей судьбой.
— Наберись терпения. Уже через несколько часов сможешь вернуться к своей удобной тунике, — утешил его хозяин.
— Кстати, по поводу туники… У Камиллы их штук тридцать — муслиновые, шерстяные и даже шёлковые.
— И это весь результат твоего расследования, Кастор? Меня интересует, не что носит Камилла, а для кого она это носит. Отказываюсь верить, будто вся эта красота предназначена старому Корвинию.
— И всё же это именно так, во всяком случае, так утверждают её служанки, — с сожалением ответил грек.
— Не верю! — упрямо возразил сенатор.
— Господин, ну хоть раз ты всё-таки должен признать, что остался ни с чем, — коварно улыбнулся грек. — Я спрашивал даже у Наннион, но её очень трудно понять. Она говорит, и даже очень много, но как-то неопределённо и всё время перескакивает с одного на другое. Она сказала, что её подарили «Лучилле ещё ребёнком, а Камилле досталась «Лорида, и все четыре девочки выросли вместе.
— Вот и хорошо, значит, ещё одна девушка может знать всё о близнецах. Эта Лорида, конечно, отправилась вслед за Камиллой в дом её мужа. Попробуй найти её.
— Всего-то, мой господин и хозяин? — рассердился Кастор. — Боишься, видимо, что я погибну от безделья? За один день я должен переодеться кельтом, всучить фальшивые деньги ловкому меняле и отыскать рабыню, которая пропала неизвестно где!
— Да ладно, Кастор! При твоих-то способностях это сущие пустяки, — польстил ему патриций, позвенев монетами.
Грек поспешно распрощался, не преминув существенно облегчить кошелёк хозяина.
Оставшись один, Аврелий отправился в комнату, что рядом с библиотекой. Это было его тайное убежище, где, размышляя над книгами мудрецов, он старался уйти от безумия этого мира, когда оно казалось уже невыносимым.
Сейчас он как никогда чувствовал необходимость в этом, поскольку его всё ещё терзал стыд за свою нелепую слабость во время ритуала Ки-белы: его, эпикурейца, взволновало это представление для простаков…
Кастрированные жрецы на самом деле прекрасно знали, как воздействовать на впечатлительных людей. Даже такой образованный и осторожный человек, как Панеций, подвергся их влиянию…
Но с сенатором Стацием больше не случится ничего подобного, пообещал он сам себе.
Он сел за стол и зажёг масляную лампу. Глядя на герму[35] Эпикура, который, казалось, с иронией смотрел на него из угла, он почувствовал, что нужно срочно навести порядок во вселенной собственного разума, который способен укротить смятение и страх.
И всё же слова греческих мудрецов проплывали у него перед глазами, лишённые всякого смысла. И тогда он отложил в сторону философский том, прошёл в библиотеку и вскоре вернулся оттуда с поэмой об Аттикусе.
IV
НАКАНУНЕ НОЯБРЬСКИХ КАЛЕНД
На другой день, в третьем часу, Публий Аврелий спокойно отправился к базилике Юлия[36] и, направляясь в школу Арриания, свернул на кливиус Аргентариус, чтобы не столкнуться со сборищем адвокатов, прокуроров и просителей, что толпились возле здания.
Робкое осеннее солнце с трудом пробивалось сквозь облака, но сенатор всё равно накинул на голову капюшон.
