Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари
Аврелий насторожился: это не походило на обычный отказ, с помощью которого слуга тянул из него деньги…
— Кастор, ты веришь в богов не больше чем я. Мы же с тобой всегда смеялись над этим!
Вольноотпущенник хмуро взглянул на него.
— Да, это так. Боги Олимпа если и существуют, то они просто шутники, которые проводят время в ссорах, опиваются нектаром и брюхатят смертных женщин. Но Великая Мать — совсем другое дело… Её тысячелетиями почитают в самых далёких уголках земли. Её изображают на повозке, в которую запряжены львы, или верхом на быке, или в виде примитивной женской фигуры с огромными грудями и животом. В Индии у Кибелы много рук и корона из черепов, в Троаде[24] она Диана с тысячами сисек. У неё много разных имён: Астарта, Кибела, Изида, Хатор, Афродита, Кали, Дурга, но это всё она — Великая Богиня… Начало всех начал!
Аврелий замер от удивления: есть, выходит, что-то такое, что скептик-грек боялся или даже уважал?
— Ты удивляешь меня, Кастор, я не ожидал, что ты такой боязливый!
— Ох, не то чтобы я верил во все эти небылицы, господин, — ответил вольноотпущенник. — Просто сегодня я не в форме, и потом, знаешь, говорят, что богиня карает тех, кто обидит её, поражая главное мужское достоинство, и на что мне тогда несколько твоих кувшинов вина, если вдруг…
— Глупый трус! — вскипел Аврелий. — Тебе плевать на щедрую награду из страха перед какой-то непонятной восточной богиней! Не волнуйся, я один отправлюсь в этот храм!
И, намеренно избегая взгляда озабоченного Кастора, велел немедленно подать свой паланкин.
— Подумать только, в начале девятого века существования Рима приходится выслушивать такие вещи… будто мы всё ещё во временах дикой эллинистической архаики! — проворчал патриций, когда нубийцы двинулись в путь.
Паланкин спустился по викус Патрициус и, протиснувшись по узким улочкам центра, довольно быстро оказался у подножия Палатинского холма. Аврелий отпустил носильщиков и стал подниматься на холм, смешавшись с тесной толпой служителей, направлявшихся во дворец.
Недалеко от императорской резиденции возвышался дважды разрушенный и восстановленный храм.
На вершине крутой лестницы из белого мрамора высилось изображение матроны Клавдии Квинты, которую в древности богиня Кибела одарила своими милостями.
Божественный Август лично руководил последней реставрацией, оплачивая из своих средств новые капители и колонны из пеперина[25]. В нише, где обычно устанавливали статую бога, которому посвящен храм, было пусто. Аврелий вошёл в распахнутую дверь. Никак фресок, лишь одна-единственная очень древняя священная статуя.
Несколько простёршихся ниц верующих, словно в трансе, твердили молитвы, вторя ритму, который задавал с помощью кимвалов священник во фригийском одеянии.
Подальше, возле алтаря, другие служители в длинных женских одеждах непрерывно били в тимпаны, а от жаровен, на которые верующие бросали ладан, поднимался густой, сладковатый дым.
Аврелий почувствовал, что у него закружилась голова. Он вспомнил нескончаемые песнопения и кровавые церемонии, во время которых священники, пребывавшие в опьянении после длительных, изнурительных постов и дурманящих зелий, напрочь лишавших их рассудка, без сожаления оскопляли себя.
Днём крови называли адепты день весеннего равноденствия, когда в исступлении они бичевали и ранили себя острыми глиняными осколками и в неистовом экстазе окропляли красным соком жизни алтарь богини, моля о воскрешении после смерти…
«Безумцы!» — с огорчением подумал патриций, и тут ему показалось, будто стены храма стали вдруг исчезать, превращаясь в кривые стволы какого-то мрачного леса.
— Рощи фригийской богини, где вновь звучат кимвалы, где грохочут тимпаны, где флейтист играет на изогнутом тростнике, и менады[26], увенчанные венками из плюща, кивают головой… — услышал Аврелий и с изумлением узнал свой собственный голос, цитирующий стихи Катулла[27], написанные в память о жертвоприношении Аттиса, молодого пастуха. Обезумев после предательства Богини, он оскопил себя под святой сосной, оставшись навеки преданным божественной возлюбленной.
С тех пор священники, посвятившие себя её таинствам, следовали его примеру, праздновали мистическое соединение с Матерью и хоронили свой отрезанный острым кремнием член глубоко в земле, чтобы оплодотворить её.
«Что же это за богиня, которая требует от своих приверженцев так жестоко изувечить себя, принося ей в жертву целостность своего тела и надежду иметь потомство», — задавался вопросом Аврелий, а тем временем неотступный ритм и ароматные курения, одурманивая его, ослабляли волю.
— Нет! — вздрогнув, воскликнул сенатор и чудовищным усилием изгнал из сознания это видение — кроны деревьев, тянувшиеся к нему, пугающий лесной мрак и завораживающую, мучительную музыку, подобную пению сирен…
Он открыл глаза и заставил себя вернуться в реальность: увидел в темноте алтарь, на который проливалась кровь жертвенных животных, а за ним другой алтарь — серебристую статую и чёрный камень, тот самый, который римляне привезли с Востока более двухсот лет назад, уверяя, будто он упал с неба.
«И это всё? — удивился он, подойдя ближе. — Обычный камень?»
Верующие приближались к камню, с волнением прикасались к нему и поглаживали. Какая-то женщина обняла его и стала визгливо, что есть мочи выкрикивать молитвы, обратив лицо не к светлому небу, а к сокровенной плодородной земле.
— Да, Богиня дарит жизнь, сенатор, но она же приносит и смерть! — произнёс голос за его спиной. — Страшная и милостивая Мать, жестокая и в то же время милосердная: такой она и должна быть, потому что нет жизни без смерти.
Аврелий вгляделся в полумрак и с трудом узнал в верующем вольноотпущенника Панеция. В плаще паломника с дешёвой петасо[28] на голове, он вовсе не походил на того невозмутимого, элегантного учёного, с которым его познакомил Аррианий. Что общего могло быть у этого фанатика с одним из лучших преподавателей школы риторики?
— Горе тому, кто предаст Кибелу! Лучилла умерла в грязи, глаза и рот заполнены землёй… — причитал вольноотпущенник. — Умри, и будешь жить вечно: Мать убивает и воскрешает!
— Что такое ты говоришь? — воскликнул Аврелий, хватая его за руку. — Что тебе известно о Лучилле?
— Вопросы, вопросы… нужно верить, а не пытаться понять! Если пришёл сюда как верующий, не бойся приблизиться к камню и прикоснуться к нему: он древний и священный, он существовал до возникновения мира. Знай, однако, что Великая Богиня не в нём, не в этой пустой статуе: Богиня повсюду! — прикрыв лицо краем плаща, Панеций испустил долгий, похожий на рыдание вопль, бросился к алтарю и простёрся перед ним ниц.
Аврелий взглянул на камень, намереваясь подойти к нему. Шагнул и тотчас невольно остановился, словно кто-то оттолкнул его с невидимой силой, которая исходила, однако, не снаружи, а из него самого: не разумный, рациональный страх, какой охватывает человека перед
