Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова
Глава 15
Повелитель Мухаммад-Эмин, мирно и мудро управлявший ханством четырнадцать лет, тяжело заболел. Лучшие лекари прибывали со всех концов Земли Казанской. Крымское ханство слало самых искусных своих табибов. Из могущественного Мавераннахра от хана Кочкунджу[92] прибыл мудрец, в совершенстве владевший искусством врачевания. И шах Исмаил, управлявший государством Сефевидов[93], вспомнил о том, что на Казанской земле его купцы-шииты ни разу не подверглись гонениям и разграблению. С первым же караваном шах направил редчайшие лекарства, добываемые в горах его страны. Казанский повелитель чувствовал временное облегчение, поднимался, принимался за дела. Но болезнь вновь беспощадною своей рукой ухватывала хана за горло и укладывала его на ложе мучений и страданий. Вскоре Мухаммад-Эмин пожелал собрать большой диван. На высший совет были приглашены знатные и влиятельные вельможи, светлейшее духовенство, благочестивый хаким и кадии, огланы и есаулы. Из своего имения была вызвана и ханбика Гаухаршад. Когда приглашённые вельможи начали входить в Зал заседания, хан уже встречал их. Великий властитель возлежал на подушках своего золочёного трона и хриплым дыханием сопровождал каждый шаг казанских алпаутов. И речи свои повелитель произносил с трудом:
– Воздадим же смиренно хвалу Всевышнему за то, что дарит он процветание и могущество нашим землям. Сердце вашего правителя жило заботами этой Земли, оно скорбело о каждом подданном ханства. Теперь это сердце желает остановиться и самого меня призывает на высший суд Вечный Господин наш.
Лёгкий шум пробежал среди застывших в невольной скорби придворных. Не было среди них тех, кто не сожалел бы о тяжёлой болезни хана, за скорой смертью господина вставала чёрной стеной неизвестность. Кто будет править ими, когда душа Мухаммад-Эмина отлетит к небесам, к чему готовиться им, преуспевающим в торговле и мирной наживе?
Повелитель с трудом вскинул руку, и все вновь замолчали:
– Удел распределён и срок установлен, и всякий вкусит чашу смерти. Я собрал вас, мои верные, мудрые алпауты, чтобы напомнить: Аллах не даровал мне детей. Но жив мой единственный брат, которого злой рок обрёк на заточение в Московии. Я хочу, чтобы послы немедля отправлялись за сыном хана Ибрагима. На своём троне не вижу иных наследников и не желаю в Казани возвышения рода Гиреев, пока жив прямой наследник хана Улу-Мухаммада! Пусть будет так, подданные великого ханства. Запрягайте своих коней, берите дорогие дары. Будьте лисами в речах с князем Московским, становитесь решительными и стремительными, как беркуты. Добейтесь от князя обещания дать нам в правители Абдул-Латыфа!
Среди склонившихся голов он разглядел Гаухаршад. Сестра одна не поклонилась, смотрела с вызовом, несогласием горели её глаза. Повелитель нашёл в себе силы остаться с ней наедине и поговорить.
– Я помню, Гаухаршад, о твоей вражде с братом. Но время съедает все разногласия, а долгая разлука и лишения делает нас покладистыми и смиренными. Один лишь Абдул-Латыф может поднять золотые поводья этого ханства, в нас течёт одна кровь, мы – династия великого Улу-Мухаммада! Прошу тебя, примирись с братом, помоги ему, поддержи, когда меня не будет на этом свете.
Ханбика склонила голову в знак согласия. Мухаммад-Эмин закашлялся, зашёлся в долгом, затяжном приступе. Сбежались прислуга, табибы, Гаухаршад попятились к дверям, но уже на выходе её нагнал задыхающийся голос хана:
– Помни, сестра, ты обещала…
Она помнила. Но что такое обещание, данное умирающему? Когда ты желаешь облегчить участь страдальца, то выльешь в его уши какую угодно ложь, чтобы была она сладкой и смягчила вкус горьких лекарств. А ханбика помнила и другое: как жесток был с ней Абдул-Латыф, как непреклонен и беспощаден. Она ещё посмотрит, каким он прибудет в Казань, укрощённым зверем, готовым есть с рук, или затаившимся барсом, готовым броситься на любого. Тогда и будет видно, чего достоин высокородный братец, – её поддержки или новой войны.
А послы не медлили, в том же благословенном месяце они отправились ко двору великого князя. Москва с почестями встретила сеида Шах-Хусейна, улу-карачи Шах-Юсупа и ханского бакши Бозека. Казань прибыла к трону Василия III со смиренной просьбой. Но если бы знали знатнейшие вельможи, как обстояли ныне дела Крыма и Москвы, не стояли бы скромными просителями перед князем, а требовали бы себе хана Абдул-Латыфа, как сильные мира сего.
А случилось то, чего давно опасался московский князь. Он и сам был удивлён долготерпением крымцев, когда те многие годы молили его освободить хана Абдул-Латыфа, но ни разу не пригрозили действовать силой. Однако крымского хана Менгли, упокоившегося с миром в Бахчисарае[94], сменил на троне властный сын его – Мухаммад-Гирей. С того дня полчища ногайцев и крымцев не давали покоя окраинным землям Московской Руси. Выжигались деревни и города, люди уводились в плен тысячами, плач стоял над русскими землями, а московский государь не в силах был остановить разбойные нападения. В дни, когда посольство казанцев направляло копыта своих коней в Москву, великий князь Василий получил от Мухаммад-Гирея письмо полное угроз. Крымский хан требовал немедленной свободы для сводного брата своего, а иначе грозил подмять под себя всю Русь. Василий III побоялся испробовать, так ли серьёзна угроза воинственного крымца. Хоть и смог он за последние пять лет приумножить и расширить свой удел, прибавил к своим землям могучий Псков, отбил у Литвы Смоленское княжество, но не почувствовал в себе силы достаточной, чтобы противостоять натиску Мухаммад-Гирея. Побоялся князь, что коварный враг приведёт с собой не только орды кочевников, но и турецких янычар. И полетел в Крым ответ от великого государя о смягчении участи опального хана. Сообщал князь Василий, что Абдул-Латыф выпущен из темницы и препровождён в Каширу. Город получил правящим наместником татарского хана, а Абдул-Латыф – свободу, более похожую на заточение.
Сегодня, когда казанское посольство прибыло ко двору с нижайшей просьбой, князю Василию представился удобный случай показать свою власть казанцам. Он согласился признать Абдул-Латыфа наследником хана Мухаммад-Эмина, но высказал пожелание, чтобы вся Земля Казанская и сам повелитель дали письменную присягу. Поклясться должны были казанцы в том, что отныне не посадят на свой трон хана без ведома Москвы. Присягу повезли в Казань. Первым её подписал сам Мухаммад-Эмин, а за ним и все члены дивана.
Потянулись долгие месяцы ожидания. Казанцы ждали, когда Абдул-Латыф покинет Каширу и появится в пределах ханства как следующий властитель отцовских земель. И умирающий повелитель с нетерпением ожидал брата, которого по воле судьбы не видел долгие тридцать шесть лет.
