Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова
– Вы радуетесь миру, заключённому с вашим злейшим врагом?! Вчера вы били этого врага, а сегодня склоняетесь перед ним, отправляете в Москву пленных, завоёванных победами ваших воинов! Где же ваша доблесть, благородные казанцы?
Мухаммад-Эмин вскинулся, за аргынскими эмирами давно тянулся шлейф дыма от усердно разжигаемого ими огня недовольства. Достаточно было вспомнить старого Урака, который проживал за пределами ханства под рукой сибирского правителя. Эмиры из рода Аргын готовы были разжечь костёр войны ради Шейбанидов, которым они служили с большим удовольствием, чем роду Улу-Мухаммада.
– А мы и не стремимся превратиться в мирных пахарей и торговцев! – резко ответил повелитель. Он притушил свой гнев, взял себя в руки и уже спокойно продолжал: – Сегодня я желаю вынести на суд карачи своё решение. Желаю, чтобы налоги с ханских даруг направлялись не на украшение жилищ и жён, а на закуп огнестрельного оружия. Мы отправим караван в Турцию, к правоверному султану, который не откажется вооружить наше войско. Истина в словах: «Кто желает мира, пусть готовится к войне». А доблесть, в отсутствии которой вы нас попрекнули, уважаемый эмир, имеет ряд ступеней. В первой ступени мы сумели проучить сильного врага, наточили свои клинки и обрушили их на самонадеянные головы московитов. Вторая ступень в том, что к своим победам мы прибавили мудрость и благоразумие. И ныне мы держим в руках договор о вечном мире, но в нашей крепости не проживают воеводы, и под стенами не стоят их воины, а великий государь московский величает себя не отцом нашим, а братом равным! Кто же сможет обвинить нас в потере доблести?
Казанские вельможи, слушавшие со вниманием речи повелителя, оживились, поддержали Мухаммад-Эмина одобрительными криками и восклицаниями:
– Воистину, война приятна только тем, кто её не испытал!
– Сила урусов велика, зачем дразнить медведя, не лучше ли улестить его сладкими речами, но в свой удел не допускать?
Со своего места поднялся известный мудрец Аль-Кавус Багдадский:
– Правоверные, не сказал ли непревзойдённый Джами[88]: «Как не грохочет эхо громких дел, у эха и у славы есть предел». Смиритесь же с тем, что вы имеете! Не говорится ли в священном Коране: «Если бы Аллаху было угодно, он бы сделал нас всех одним народом, но он испытывает нас!» Когда мы бросаемся в пасть к Иблису, когда куём зло, поднимаем меч войны, не наказывает ли Всемогущий нас смертями и бедами неисчислимыми? Поднимайте свои клинки лишь тогда, когда враг грозится вам, если же враг просит мира, примите его с чистой душой и открытым сердцем, как брата своего. Но не уподобляйтесь беспечным юнцам, верящим, что мир этот вечен, а небо всегда будет синим, и они останутся молодыми и полными сил. Как нет вечной молодости, так и нет вечного мира меж людьми. И нет сосуда более хрупкого, чем мир. Держите руку на рукояти меча, но не вынимайте его…
С заседания дивана повелитель отправился в сад, в любимое место, названное им «Беседкой мудрецов». Здесь проводила время его вторая свита. Эта свита была отлична от жадных и льстивых царедворцев. Она предавалась философским измышлениям и читала друг перед другом сочинения великих мужей, а порой декламировала собственные труды. Здесь собирались поэты, философы и мудрецы. Мухаммад-Эмин издалека заслышал ожесточённый спор меж ними и задержался за тенистой, решётчатой стеной, буйно заросшей плющом. Перед поэтами и мудрецами, которые прибывали в его дворец со всех необъятных земель, где проживали правоверные, стоял кувшин с вином. Это было лучшее вино, посланное им с ханского стола. Кто-то из спорщиков отрицал греховное питьё, другие – протягивали свои кубки и расхваливали достоинства хмельного напитка.
– Не сам ли Всевышний создал виноградную лозу? – спрашивал один из присутствующих. – А раз была она создана Аллахом, то и напиток из неё не может равняться тяжкому греху!
Строгий улем[89], отгородившийся от прочих благочестием белых одежд и намерений, твердил:
– Не сказал ли знаменитый Абу Иль Фарадж Исфаханский[90], да будет доволен им Аллах, что вино сообщает каждому, кто его пьёт, четыре качества. Вначале человек становится похожим на павлина, затем приобретает характер обезьяны. Потом он уподобляется льву и становится самонадеянным, гордым и уверенным в своей силе. Но в заключение он превращается в свинью и, подобно ей, валяется в грязи.
– На то и я приведу вам, уважаемый, слова великого Абу Али Ибн Сины[91], а он знал толк, как в разуме человеческом, так и в болезнях его! – вскричал молодой поэт, уже принявший не один кубок. Он поднялся с широкого сидения, где до этого восседал, и громко продекламировал:
Прекрасно чистое вино, им дух возвышен
и богат,
Благоуханием оно затмило розы аромат.
Как в поучении отца, в нём горечь есть
и благодать,
Ханжа в вине находит ложь, а мудрый –
истин щедрый клад.
Вино разумным не во вред, оно –
погибель для невежд,
В нём яд и мёд, добро и зло, печалей тень
и свет услад.
Мухаммад-Эмин не удержался, вышел из своего убежища. Стоя он слушал прекрасные стихи, впитывал их всей душой, – так земля, иссохшая от жара, пьёт тёплый ливень, насыщаясь желанной влагой. Ханский диван, где Мухаммад-Эмин ощущал себя охотником, попавшим в волчью стаю, выжимал из него все соки, отнимал жизненные силы. И только здесь, среди своих соратников по перу, среди не алчущих наживу, а ищущих истину, повелитель чувствовал себя свободно и легко. Они с радостью поднялись ему навстречу. Глаза поэтов и астрологов, мудрецов и музыкантов зажглись одним светом – любовью и уважением к господину, у которого они нашли достойный приют и с которым ощущали себя равными.
– А вы, повелитель, как вы относитесь к вину? Как к величайшему греху или истинному блаженству? – вопрошали они у Мухаммад-Эмина.
Он улыбнулся оттого, что рубаи любимого Омара Хайяма сразу и легко пришли на ум:
Вино запрещено, но есть четыре «но»:
Смотря кто, с кем,
когда и в меру ль пьёт вино.
При соблюдении сих четырёх условий
Всем здравомыслящим вино разрешено.
Присутствующие рассмеялись находчивости хана, молодой поэт протянул господину полный кубок:
– Испейте же с нами, повелитель, этот дар далёких земель, если считаете нас достойной компанией для себя.
Мухаммад-Эмин улыбнулся радушному приглашению, вошёл в беседку, поднявшись на ступеньку, за которой оставил суровых телохранителей, льстивых придворных, надоедливых женщин и опасных противников. Он вошёл, укрывшись плащом поиска истины, мудрости и
