Кому выгодно? - Данила Комастри Монтанари
Несколько часов спустя сенатор сидел в таблинуме напротив молодого Друзия.
— Не требуется никакого расследования, — в который раз повторял он, нетерпеливо постукивая заострённым пером. — Твой отец не был убит, он сильно болел, и, видимо, очень давно.
— Я бы знал об этом! — возразил юноша.
— Я тоже так считаю, — ответил Аврелий, сомневаясь, что сын действительно мог быть не в курсе состояния здоровья отца.
— Мне кажется, ты просто не хочешь разобраться в этом. Придётся через маленькую Отта-вию просить аудиенции у Мессалины. Вместо того, чтобы помочь, убеждаешь меня, будто Марцелл Вераний не проедает моё наследство, — рассердился молодой человек.
— По словам моего управляющего, финансовое положение твоей семьи было критическим ещё задолго до смерти отца. Вот почему он и пообещал тебя Марцеллине.
— Это ложь! Вераний отнял у меня дом, рабов и книжную лавку, позволяет себе командовать мною, словно я ребёнок! — воскликнул Друзий, сильно побледнев.
— А кто же ты ещё? — с презрением возразил Аврелий.
Молодой человек, задавшийся целью получить всё и сразу, явно обладал чрезмерными амбициями, и если три простых раба как-то помешали бы его планам, он не стал бы долго раздумывать…
В семнадцать лет не всегда понимают, что какой-то поступок может оказаться непоправимым.
— Я — взрослый человек, и этот обманщик Марцелл скоро убедится в этом! — крикнул взбешённый Друзий, и глаза его сверкнули ядовитой злобой.
— Смотри не переоцени себя, — предупредил Аврелий. — Марцеллина — не Туция, ты должен был бы уже понять это!
— Что ты хочешь этим сказать? — с волнением спросил юноша.
Откуда Стаций мог знать, что Марцеллина до сих пор отвергает все его попытки добиться близости?
— Не слишком огорчайся, может, оно для тебя и к лучшему, у тех, кому она дарит свою любовь, век недолог, — с горечью заметил Аврелий.
Друзий покраснел, явно обидевшись.
— Думай о своих словах, Публий Аврелий! Ты говоришь о будущей жене римского гражданина!
— Твой отец подписал договор о приданом полтора года назад. С тех пор трое рабов, у которых была близость с твоей невестой, погибли — им перерезали горло. И один из них направлялся к ней в тот вечер, когда был убит.
— Не понимаю, к чему ты клонишь, рассказывая весь этот бред! — помрачнел юноша, стараясь всё же выдавить из себя улыбку. — Не станешь ведь ты утверждать, будто Марцеллина убила всех этих рабов!
— Не она, но кто-то из её близкого окружения, кому очень не нравится её поведение.
— Мой шурин? — спросил огорошенный Друзий. — Я знаю, что он мошенник и подлый жулик, но никогда не подумал бы, что он способен на такое. Впрочем, невозможно угадать, что у человека на душе…
— Но я намекал не на него, а на тебя, дорогой Друзий, — спокойно уточнил патриций.
— Надеюсь, ты говоришь это не всерьёз, сенатор! Когда умер Никомед, мне не было ещё и шестнадцати лет! — решительно возразил юноша.
— А, значит, ты знаешь о нём! — улыбнулся Аврелий, притворившись, будто удивляется. — И конечно, о Глауке и Модесте тоже. Меня поражает, как такой гордый человек, как ты, всё время закрывал глаза на измены своей невесты, хотя она и всячески ограждала тебя от знакомства с ними.
— Хватит! — вскричал юноша, вставая.
— А может, вовсе и не закрывал глаза, юный Друзий? — насмешливо продолжал Аврелий. — Ты ведь мог расторгнуть брачный договор в любой момент, обвинив Марцеллину в измене. Однако потом тебе пришлось бы изображать гордость с пустым кошельком. Но достаточно продержаться до свадьбы, потом подсунуть ей какого-нибудь привлекательного слугу и подождать, когда дурёха попадётся на эту удочку. А обманутому мужу, заставшему жену на месте преступления, суд даёт право оставить себе приданое. Хотя в таком случае следовало бы потянуть со скандалом, чтобы выглядеть ничего не ведающим. Ты, конечно, слышал историю про того хитреца, который задумал провернуть подобное дело, но судьям стало известно, что он прекрасно знал, на что идёт, беря в жёны распутную женщину! Как же ты планировал ухитриться не упустить денежки и при этом сохранить в тайне неразборчивость в связях своей невесты, мой невероятно изворотливый Друзий? Может, убивая одного за другим любовников, чтобы никто не узнал о её похождениях?
— Я не хочу больше выслушивать твои оскорбления, Аврелий! — взорвался юноша. — Ты циник, извращенец, дегенерат и по себе судишь о других! — вскричал он с искажённым от гнева лицом и выбежал вон.
— Не перегнул ли ты палку? — в смущении спросил Кастор, слышавший весь разговор из соседней комнаты. — Ведь это ещё мальчик.
— А также наш главный подозреваемый. Арсакий сказал, что потерял одну шашку из своего набора как раз накануне смерти Глаука, а в Риме таких шашек очень немного. Друзий Сатурний, возможно, взял её из его комплекта.
— Но это мог сделать и Марцелл тоже!
— Мальчик этот очень непрост, намного хитрее, чем его шурин. Готов поклясться, что он знал о болезни отца, но скрывал это в надежде со временем подать в суд и завладеть семейным наследством Верания.
— Ничего себе! — удивился грек.
— Мало того, этот сукин сын, скорее всего, попытается сделать так, чтобы Марцеллина забеременела, а потом срочно женится на ней. Ведь если её приключения станут всем известны, он рискует потерять приданое.
— Твой разговор, конечно, подстегнёт его… Ты никогда не упускаешь случая поиграть чужими жизнями, верно, хозяин? И даже собственной, судя по сцене с бритвой!
— А ты откуда знаешь? — не на шутку рассердился Аврелий.
— Я стоял за шторой в кладовке, патрон. Когда ты велел Азелю принести бритву, я понял, что ты собрался совершить очередную глупость, и подумал, что должен защитить тебя.
— Хватит шпионить за мной, Кастор! — гневно вскричал патриций. — Возможно ли, что каждый раз, когда я остаюсь с женщиной наедине, ты непременно прячешься где-то поблизости? Я запрещаю тебе, понял? Запрещаю самым категорическим образом вмешиваться в мою личную жизнь!
— Жизнь римского патриция публична, патрон. Можешь прятаться от взглядов толпы и, возможно, даже от глаз божественного Цезаря, но тебе не укрыться от своих же рабов, — напомнил ему секретарь.
— Выходит, ты в курсе того, что сказала Делия? — спросил Аврелий, смирившись. — Думаешь, она говорила искренне?
— Уверен, хозяин. У меня есть свои основания утверждать это. Я просмотрел всё бельё в тот день, когда был убит Модест, и не нашёл никакого грязного или мокрого женского белья. Но убийца всё же должен был испачкаться в крови, — признался вольноотпущенник.
— Почему ты не сказал мне этого раньше, осёл! — завопил патриций, охваченный гневом.
— Это не убедило бы тебя, патрон, ты слишком упрям, — ответил грек, как человек, который после пятнадцати лет
