Кому выгодно? - Данила Комастри Монтанари

Кому выгодно? [сборник]

Данила Комастри Монтанари

Сладостное ощущение самодостаточности — это и есть истинная свобода.

Эпикур

Danila Comastri Montanari

CUI PRODEST?

Кому выгодно?

РИМ, 799 ГОД AB URBE CONDITA[1]

(46 ГОД НОВОЙ ЭРЫ), ЗИМА

I

ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО ЯНВАРСКИХ ИД [2]

Продолжительные аплодисменты завершили нескончаемое заседание, и триста сенаторов поспешно высыпали на ступени курии, словно белокрасные бабочки, слетающиеся на цветы.

У Публия Аврелия Стация настроение было хуже некуда. В Риме стоял жуткий холод, и, просидев неподвижно четыре часа на мраморной скамье в Сенате, он превратился, как ему казалось, в глыбу льда. Представительская одежда — туника с латиклавом и тога, которая оставляла обнажённой левую руку, нисколько не согревала.

В прошлые века, когда Катон Цензор[3] осуждал за изнеженные нравы тех, кто отказывался надевать тогу на голое тело, зимы, наверное, были куда теплее, думал патриций, дрожа от холода.

На улице налетевший порыв влажного ветра заставил сенатора взглянуть на чёрные тучи, нависшие над позолоченной крышей Капитолийского храма, и поспешить к своему паланкину и нубийцам, которые ожидали его на форуме Августа.

Забравшись в паланкин, сенатор закутался в одеяла. Как только окажется дома, примет горячую ванну, если, конечно, эти бездельники, его рабы, не забыли развести огонь в котельной гипокауста[4].

— Дорогу Публию Аврелию Стацию! — во всё горло орали рабы-глашатаи, пытаясь пробиться сквозь толпу.

Вскоре роскошный паланкин выбрался из толчеи в центре города и стал подниматься по викус Патрициус на самый верх Виминальского холма, где высился просторный домус фамилии[5] Аврелиев.

— Здравствуй, хозяин! — приветствовал его привратник.

Аврелий чрезвычайно удивился, потому что обычно Фабеллий крепко спал в своей каморке, нисколько не интересуясь, кто входит или выходит.

При этом сенатор заметил ещё нечто странное — в доме стояла удивительная, необычная тишина, явное предвестие какой-то беды. Никакого раздражающего шума, галдёжа пьяных слуг, громкой болтовни служанок. Не слышны были даже верхние ноты Азеля, женоподобного сирийско-финикийского цирюльника, который брил бороды, громко распевая, чтобы заглушать вопли своих жертв, согласившихся на эту процедуру.

Две улыбающиеся служанки, встретив патриция, услужливо сняли с него плащ:

— Аве, хозяин!

— С возвращением! — приветствовал его Кастор и низко согнулся в глубоком поклоне.

Аврелий с подозрением посмотрел на него: что-то явно не так, если даже его своенравный секретарь выказывает такое почтение. Торопливо буркнув в ответ «Аве», он быстро миновал перистиль[6] и прошёл в свою комнату.

Не успел войти, как тут же подоспевшая рабыня быстро взбила ему подушку на кресле с высокой спинкой. Тотчас явившиеся два раба сняли с него красивые, но неудобные сенаторские сапоги с высокой шнуровкой и полулуниями из слоновой кости и подали ему удобные домашние сандалии.

Но прежде, чем надеть их, патриций коснулся пола голой ногой. Боги сотворили чудо: он был тёплым — кто-то всё-таки вспомнил, что нужно спуститься и развести огонь в подземном очаге!

Всё ещё с недоверием воспринимая все эти заботы, Аврелий, однако, порадовался им в надежде, что его беспечные слуги решили наконец взяться за ум.

— Если желаешь массаж, хозяин, то у меня готово мускатное масло! — заглянула в дверь Не-фер, необыкновенной красоты египетская рабыня, заботившаяся о его внешности.

— Ортензий приготовил свиные отбивные с луком-пореем, — добавил Кастор. — Или, может быть, отведаешь жаркое из журавля или тунца под соусом… Сейчас, однако, выпей немного вина со специями, сразу почувствуешь себя лучше! — заботливо посоветовал он и тотчас призвал виночерпия с чашей горячего фалернского.

Публий Аврелий с сомнением огляделся. С чего бы это вдруг его рабы стали таким услужливыми?

— Ладно, выкладывайте, что случилось! — потребовал он, наконец.

— Мы просто заботимся о тебе, хозяин! Но, к сожалению, нас слишком мало, хорошо бы добавить ещё рабов, — ответил грек, подавая ему шерстяную хламиду, согретую над жаровней.

— Шутите? Я содержу более ста слуг, которые ничего не делают с утра до вечера и только толстеют за мой счёт.

— Но столь небольшая фамилия совершенно не соответствует твоему рангу, хозяин! — возразил александриец. — У такого важного сенатора должно быть несколько декурий[7] рабов!

— У меня четыре глашатая; трое слуг, которые встречают и приветствуют гостей; двое, которые носят веер; брадобрей; пять банщиков; целая армия комнатной прислуги; виночерпии; две команды носильщиков; триклинарии[8]; повара и поварята. И это ещё не считая женщин!

— Нам недостаёт переписчика! — заявил Кастор. — Не ты ли говорил, что тебе нужен хороший копировальщик книг? И знаешь ли, сейчас как раз выпал подходящий случай… Завтра на невольничьем рынке будут выставлены на продажу отличные писцы покойного Сатурния!

— Правда? Прежде я часто пользовался его услугами, но в последнее время он потерял самых хороших переписчиков.

— Но не Глаука! Это самый лучший из всех известных! — воскликнул грек.

— А также наш друг! Его продают, и, если он окажется в руках какого-нибудь строгого хозяина, мы никогда больше не увидим его! — с сожалением добавила Нефер.

— Не о том ли блондине вы говорите, который, как я заметил, всегда заигрывал со служанками? — с подозрением спросил Аврелий.

— Ты должен спасти его, хозяин! Молодой Друзий, наследник издателя, ещё не надел взрослую тогу, поэтому ему назначен опекун — этот скупердяй Марцелл Вераний… И ради экономии он избавляется сейчас от всех рабов. Бедный Глаук будет выставлен на рынке с табличкой на шее, словно какой-то варвар, только что захваченный в плен! — возмутился грек.

— Филлида в отчаянии, плачет целыми днями. А Гайя и Иберина тоже очень любят Глаука и надеются, что ты согласишься купить его.

— Они станут работать ещё усерднее, если ты их порадуешь! — заверила Нефер.

— Да уж, представляю, насколько усерднее, — проворчал Аврелий. — Только этого бездельника здесь не хватало, чтобы он отнимал время у служа-нок…

— Так что, хозяин?

— Ничего не могу поделать. Парис никогда не простит мне подобное расточительство, — покачал головой патриций, как щитом прикрывшись именем строгого управляющего, который вёл все дела, касающиеся дома и финансов.

Управляющий и в самом деле не упускал случая осудить неразумный выбор хозяина, когда речь шла о рабах.

«Представитель знатного рода должен подбирать себе благопристойных слуг, — любил повторять он, хотя его никто и не слушал, — а не эту шайку ленивых бездельников и воров, что постоянным лагерем расположилась в нашем домусе».

— Мы постараемся уговорить Париса, — с надеждой заверила Нефер.

— Зачем эти