Кому выгодно? - Данила Комастри Монтанари
Сенатор, однако, не учёл боязливость триклинария, обладавшего отнюдь не героическим складом характера.
— Ни за что на свете! — категорически отказался тот. — Я совершенно не намерен окончить жизнь так же, как Модест!
— Мы будем рядом и сразу вмешаемся, — попытался убедить его Аврелий, но ни уговоры, ни обещание щедрого вознаграждения, ни даже угрозы не заставили слугу изменить решение.
— Трус! — с презрением бросил ему Кастор. — Отказываешься отомстить за своего друга!
— Пойми, — оправдывался Тимон. — Модест мёртв, и я не могу вытащить его из Эреба[96], даже согласившись играть роль червяка на удочке. Если бы я любил рисковать жизнью, я стал бы гладиатором, а не триклинарием. А на Авентинский холм отправляйся сам, если ты такой смелый!
— В самом деле, мы ведь не можем упустить такой случай, Кастор! — ухватился Аврелий за этот совет.
— Какая досада, патрон, что я ношу бороду! При всём желании, как бы ни старался, не смогу сойти за Тимона, — хитро вывернулся вольноотпущенник.
— Что ж, значит, как всегда, действовать придётся мне, — проворчал Аврелий.
— Возможно, моё напоминание покажется неделикатным, но тебе уже сорок два года, вдвое больше, чем нашему юноше. И хотя ты делаешь всё, чтобы сохранять форму, кое-кто всё же может уловить разницу, — мудро заметил грек.
— В это время будет уже почти темно, и в такую погоду все ходят накинув на голову капюшон. Марцеллина попадёт в сети, вот увидишь!
— Если сначала не полоснёт тебе по горлу!
— Опасность представляет не она, а тот человек, который, возможно, действует за её спиной. Ну а ты с нубийцами будешь рядом, готовый ко всему.
— Ты хочешь сказать, мы будем спокойно ждать, пока кто-то нападёт на тебя с острой бритвой? — возразил Кастор, энергично качая головой. — Это ужасный риск, патрон!
— Меня прикроет Самсон! — сказал Аврелий, указывая на могучего раба, которого он приобрёл недавно как опытного массажиста, но потом временно понизил до носильщика по причине его недостаточно утончённых манер. Не желая слишком унижать раба, Аврелий использовал его иногда в качестве телохранителя, роль которого вполне соответствовала и его весовой категории, и характеру. — Положись на меня, хозяин! — заверил его великан, с гордостью похлопав себя по груди.
— Только прошу: никому ни слова о нашей затее! — приказал Аврелий. — Ещё не исключено, что преступник находится здесь, среди нас…
Грозный отряд двинулся в путь задолго до назначенного времени, чтобы успеть подготовить засаду в лесу. Храм находился на вершине холма недалеко от места, где в октябре проводилось ежегодное жертвоприношение богу Марсу.
С высоты холма внизу, по ту сторону стены, видны были викус Порта Тригемина и Тибр. Маловероятно, что возможный противник попытался бы скрыться в том направлении, но Аврелий на всякий случай оставил там двух нубийцев, затаившихся внутри широкой амбразуры, служившей некогда позицией для стрельбы лучников.
Кастор с двумя другими носильщиками спрятался в рощице, окружавшей храм, а Самсон, укрывшись в густом кустарнике, наблюдал за тропинкой, что вела вниз.
В девятом часу патриций устроился у храмовой ограды и надвинул на лицо капюшон. Он был почти уверен, что убийца следил за всеми прежними встречами Марцеллины, прежде чем напасть. Поэтому следовало сразу отвести девушку ближе к стене, чтобы выманить убийцу из своего укрытия, а тогда уже помощники Аврелия окружат его, и он не сможет ускользнуть.
Низко склонив голову, опасаясь быть узнанным, Аврелий неподвижно стоял, весь сотрясаемый нервной дрожью. Прошло совсем немного времени с тех пор, как он пришёл сюда, но из-за беспокойства и напряжения ожидание казалось ему бесконечным.
Вдруг он почувствовал, что кто-то коснулся его спины.
«Началось!» — решил он, и уже занёс было руку, чтобы схватить Марцеллину, как тут же остановился: перед ним стоял саркастически улыбающийся Кастор.
— Мы здесь уже полчаса, хозяин, и никого не видно! — пожаловался он.
За ним подоспели носильщики, которые дыханием согревали замерзшие руки.
— Ничего не поделаешь, придётся возвращаться, — разочарованно вздохнул патриций.
— А где Самсон, он разве не с вами? — обратился Кастор к нубийцам, с беспокойством оглядываясь.
— О боги! — вскричал Аврелий и бросился туда, где оставил великана.
Они нашли могучего раба среди зарослей вечнозелёного кустарника. Он лежал на боку, а на его плаще рядом с шеей виднелся длинный разрез. Все десять человек в один голос вскричали от ужаса.
— Ох, как больно! Моя голова… — застонал великан, приходя в себя. Потом поднялся, потрогал себя — всё ли цело — и нащупал огромную шишку на затылке.
Аврелий, успокоившись, поспешил осмотреть близлежащие кусты: нет ли там опять шашки от латрункули, но обнаружил на влажной земле лишь несколько отпечатков обуви разной величины, всё с той же завитушкой «С», торговым знаком Сеттимия. Самые большие следы оставил, конечно, Самсон, а другие, поменьше, следовательно, принадлежали убийце.
Пока сенатор осматривал их, Кастор присел рядом.
— Ты прав, это мужские следы, — заметил он, — ни у одной женщины, даже у Марцеллины, хотя она и весьма крупной комплекции, не может быть такой широкой ступни.
Аврелий поднялся и в раздражении стал бранить Самсона.
— Ты ведь должен был защищать меня, не так ли? Ничего себе телохранитель! Преступник мог запросто напасть на меня и совершенно спокойно перерезать мне горло! — отчитывал он его, пригрозив напоследок отправить незадачливого стража в котельную к Сарпедонию.
— Если ты жив, так только потому, что нападавший вовремя узнал тебя, — вмешался Кастор. — Благодари богов, что выглядишь на все свои сорок два года.
— Ты опять об этом… — проворчал недовольный сенатор.
Но всё оказалось несколько сложнее, чем они предполагали. Когда они вернулись домой, Парис сообщил неожиданную новость: только что приходил Вераний за своей сестрой Марцеллиной, которая практически весь день провела в домусе сенатора на Виминальском холме, потому что Нефер прокалывала ей уши.
Выходит, совершенно исключено, что Марцеллина собиралась прийти на Авентинский холм, но теперь возникал вопрос — кто же тогда написал записку, адресованную Тимону?
Так Аврелий вычеркнул из возможных преступников последнюю женщину. Теперь оставались только три имени: Каний, Друзий и Марцелл.
XXXVII
ЗА ТРИ ДНЯ ДО МАРТОВСКИХ КАЛЕНД
Когда Аврелий подошёл к дверям дома философа, то очень удивился, не услышав за ними оживлённого гомона, какой обычно там царил.
— Господину нездоровится, — сказал раб-привратник, — и он никого не принимает.
Но его слова тут же опроверг беспокойный голос хозяина:
— Кто там? Кто-то из моих учеников?
— Публий Аврелий Стаций, — доложил раб, проводя сенатора в таблинум, где Каний лежал на горе подушек, с
