Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова
Московские воеводы, несмотря на значительный перевес сил, хмурились и с тревогой поглядывали на крепость. Радость от встречи схлынула, а заботы остались. Казанцы не думали сидеть под надёжной защитой, по ночам беспокоили лагерь дерзкими вылазками. Да и всадники хана Сафы, словно стая волков, подкарауливали обозы, которые ещё подтягивались к русскому стану, убивали охрану, а возы заворачивали в лес. Крепкой оказалась и оборона столицы, а впереди ожидалась осень. И случилось неожиданное: не надеясь на успех, воеводы пошли на переговоры с эмирами осаждённого города.
В числе первых условий стояло признание Сафа-Гирея казанским ханом, с чем русские князья вынуждены были согласиться. Воеводы, заключив перемирие, отправились в обратный путь, а в Москве их ожидал разгневанный великий князь. Василий III хотел победы, блистательного триумфа, а его вынудили смириться с воцарением в Казани представителя ненавистных Гиреев. Ища виновных в провале столь тщательно подготовленного похода, государь многих воевод подверг в те дни немилости и опале. С желанием наказать Казань и подорвать её торговое могущество, московский князь издал указ, запрещающий русским купцам ездить на ярмарку на Гостиный остров.
– Они не получат ни наших мехов, ни нашей соли! – в гневе кричал Василий III.
Он не ведал, что указом этим всколыхнёт всё купечество Руси. Торговые люди потеряли удобный и выгодный рынок и стали нести большие убытки. В Москве подскочили цены на товары, какими привыкли пользоваться знатные и зажиточные горожане. Стали недоступно дорогими материи из Персии и Армении, со столов бояр пропала рыба, ловившаяся в Волге под Казанью[123]. На улицах, в бедных домах и в роскошных палатах роптали, осуждали недальновидность государя. Роптали с той же силой и неприязнью, с какой осуждали постройку на Казанской земле крепости Васильсурска, как не принимали злодейское заточение Шемячича. Обвиняли своего правителя в том, что ищет он себе врагов там, где того не следует делать. И многие грехи припоминали в те дни великому князю.
Как бы то ни было, но мир, заключённый под стенами ханской столицы, не нарушался ещё несколько лет. И Казань с Москвой подтверждали это, ежегодно обмениваясь послами.
Глава 15
Над Москвой стоял воскресный звон колоколов. Нарядные горожане шли к церковной службе. Отправилась на службу со свитой дородных боярынь и великая княгиня Соломония. Перед воротами Успенского собора она остановилась, перекрестилась и поклонилась трижды. В церкви в это утро было душно, народу набилось немало, пахло свечами и ладаном. Соломония встала впереди боярынь – строгая, сдержанная. Народ перешёптывался за спиной, говорили о том, как набожна великая княгиня, как часто ездит по монастырям, как истово молится у мощей святых старцев.
– Дитя просит, наследника, – вздыхая, говорила румяная купчиха. Её собеседницы, такие же жёнки купеческого рода, согласно кивали головами, жалостливо разглядывали матушку-княгиню. «Ведь ни в чём не видать изъяна! Не стара ещё, и телом справна, и разумна. Отчего ж Господь не милует венценосных супругов ребёнком, ведь даже у птахи малой каждый год рождаются птенцы?»
Худая, остроносая посадница вмешалась в чужой разговор, процедила желчно:
– За грехи великого князя Василия и наказывает супругов Господь. Его не обманешь, он всякий грех видит: и тайный, и явный.
А Соломонии впервые не шли в голову молитвы. Она оглядывалась, искала глазами в толпе знатных боярынь и боярышень одну, о которой нашептали ей дворовые сплетницы. Ближайшая наперсница Заозёрская догадалась, чего желает великая княгиня, наклонилась услужливо к самому уху:
– Вон там, матушка, недалече от аналоя, видите, в платье иноземном? То она и есть, девица Елена Глинская.
Шепоток был тихий, вкрадчивый, а слух резанул так, что Соломония зажала уши ладонями. Зажмурила бы и глаза, да они уже заметили, увидели ту, на кого указала Заозёрская. А девица эта, княжна Глинская, прибывшая когда-то с семьёй из Литвы, и в самом деле отличалась от всех и покроем платья, и драгоценностями, и тем, как держалась – не скромно, потупив голову, а гордо, вызывающе. А пуще всего поражала красотой столь яркой, что в тот же миг поверила Соломония во все наговоры, что нашептали ей вчерашним вечером о княжне. А в хоромах великокняжеских поговаривали, что государь Василий Иванович увлечён красавицей из Литовских земель. Шептались, что великий князь принялся привечать её родичей, несмотря на то, что старшего из рода Глинских – князя Михаила – пять лет уже держал в темнице.
Михаил Глинский перед отечеством, в какое пришёл со всеми своими людьми, провинился крепко. В те годы, когда полки московские взяли Смоленск, князь Глинский возомнил, что сей богатый удел Василий III дарует ему за его переход на Русь. Но великий князь Московский прибрал Смоленск к своим рукам. Князь Михаил обиделся и пошёл на измену, повёл литовское войско к Орше. При тех битвах русские много людей потеряли и крови пролили немало[124]. За ту измену и повелел Василий бросить главу Глинских в темницу. Теперь же поговаривали, что великий князь желает помиловать и даже возвысить князя Михаила, и всё оттого, что просила его о пощаде юная красавица Елена.
Соломония не отводила взгляда от княжны: «Ох, и хороша литовка, нездешней, яркой красотой хороша!» И тут же заныло, заболело сердце: «Как же великий князь? Неужто правда желает свершить грех непростительный?» Служба началась, а великая княгиня стояла ни жива ни мертва, так что ближайшая боярыня подтолкнула её под локоток. Соломония опомнилась, принялась молиться и кланяться. Она возносила молитвы за двоих: за себя и за супруга своего – великого князя Василия.
Московский правитель в этот час восседал перед митрополитом Даниилом. Не всегда государь мирской и господин духовный сходились во взглядах, но в сих вельможах, сидевших друг против друга, сошёлся и нрав, и интересы общие. Василий прибыл к духовному наставнику просить невозможного: развода с великой княгиней, с которой двадцать лет назад соединил его Господь. И повод для того казался веским: не могла Соломония родить детей. До митрополита уже дошли скандальные слухи
