Жизнеописание Данте и Петрарки - Леонардо Бруни
При этом трактат Л. Бруни выходит за рамки политической истории в аспекте Данте – Флоренция и затрагивает культурную историю. Если не считать совсем кратких упоминаний о предшественниках Данте в поэзии в чисто историко-литературном аспекте, целью которых является упоминание о значимости Данте в становлении итальянской (= тосканской) литературы, а именно «сладостного нового стиля» (dolce stil nuovo), Л. Бруни затрагивает литературно-философский вопрос о природе (то есть о сущности) поэзии как таковой, причем излагает свою точку зрения весьма красочно. Выражаясь современным языком, это вопрос типологии творчества – вдохновение или книжность, хотя примеры, приводимые Л. Бруни, не совсем удачны. С одной стороны, это совсем легендарный Орфей и рядом с ним Гесиод – первый в греческой (и, следовательно, европейской) литературе поэт с поэт с биографией с реально осязаемыми элементами[53].
Мы подошли к своего рода «преддверию» нашего «Жизнеописания Данте», которое в значительной степени не только дополняет его главы общекультурного и конкретно-литературного характера (11-13), но, возможно, и объясняет их появление в биографическом трактате при несколько резком переходе от основной, событийной части «Жизнеописания Данте», определяет характер изложения «биографии» Петрарки и сопоставления двух из трех «венцов» флорентийской литературы, да и помогает определить место «Жизнеописания Данте» во всем творчестве Л. Бруни.
Таким «преддверием» стали написанные Л. Бруни значительно ранее – еще в 1401 году два «Диалога к Петру-Павлу Гистру» (Dialogi ad Petrum Paulum Istrum). Петр-Павел Гистр[54] – латинизированная форма имени Пьетро-Паоло Верджерио (1370—1444/1445), видного гуманиста, автора одного из первых обстоятельных трактатов по вопросам воспитания и образования «О благородных нравах и свободных науках», основные идеи которого очень близки идеям педагогических трактатов Л. Бруни. Трактат П.-П. Верджерио появился в 1402 году, то есть почти в то же время, что и «Диалоги» Л. Бруни.
И Л. Бруни, и П.-П. Верджерио, равно как и их младший современник Поджо Браччолини (1380–1459), известный прежде всего своими легкими, не всегда пристойными «Фацетиями», принадлежали к третьему поколению гуманистов. Они были членами интеллектуального кружка, который возглавлял представитель второго поколения гуманистов – знаменитый Колюччо Салютати (1331–1406), один из основоположников гуманизма, ратовавшего за утверждение образованности, основу которой составляло обращение к античному культурному наследию, основатель кафедры греческого языка во Флоренции (1397). Несмотря на культ античности (прежде всего римской античности и латинского языка), уже у второго поколения гуманистов существовал канон великих «триумвиров», то есть «трех мужей» или «трех венцов», возрождавших античность в гуманистическом свете[55], которые творили также на «народном» (итальянском) языке. Это великий Флорентиец Данте и крупнейшие представители первого поколения гуманистов – флорентийцы Петрарка и Боккаччо, с которыми, по словам Л. Бруни, после ухода Данте из жизни «Флорентийские Музы остались словно в силу наследственной преемственности». Именно культ, то есть едва ли не религиозное почитание, античности и классической латыни стал причиной совершенно особого, проблематичного отношения гуманистов к их творениям на итальянском языке, благодаря которым они, собственно говоря, и вошли в сокровищницу мировой культуры и благодаря которым, как это ни парадоксально, возвели их в канон «триумвиров» гуманисты второго и третьего поколения.
В числе членов кружка К. Салютати были также Роберто Росси и Никколо Никколи, которых Л. Бруни делает наряду с самим К. Салютати участниками двух «Диалогов», посвященных оценке творчества Данте и Петрарки. Роберто Росси (ок. 1355–1417), один из первых воспитанников знаменитого греческого гуманиста Мануила Хрисолора и следовательно, один из первых знатоков греческого во Флоренции, богатый патриций, избегавший участия в общественной жизни и отказавшийся от женитьбы, чтобы посвятить жизнь ученым занятиям дома или квартале Олтрарно («за рекой Арно»), был наставником «флорентийского Августа» Козимо Медичи и переводчиком на латынь Аристотеля и других греческих классиков. Еще более рафинированным отшельником от окружающей жизни ради культа античности общественной и частной жизни отстраненным был Никколо Никколи (ок. 1365–1437), известный библиофил и изобретатель рукописного курсива, положенного в основу печатного шрифта Альда Мануция, по весьма образному выражению одного из известных отечественных исследователей культуры итальянского Возрождения, «Сократ раннего флорентийского гуманизма»[56]. Впрочем, в отличие от знаменитого греческого философа, Никколи не оставил после себя ни одного ученика-последователя[57], а из письменного наследия (и только это делает его сравнение с Сократом не совсем корректным) – лишь незначительный трактат о латинской орфографии, написанный к тому же, вопреки культурным принципам автора не на латыни, а на «народном» итальянском, да еще и вызвавший ссору с гуманистом Гуарино да Верона. Значительно более справедливо сравнение флорентийской пары Никколо Никколи – Козимо Медичи с римской парой Меценат – Август: именно благодаря финансовому участию Никколи мы обязаны находкой множества рукописей античных авторов и созданием крупнейшей во Флоренции библиотеки, насчитывавшей около 800 кодексов (в том числе 100 греческих)[58], вследствие чего он становится самоценным образом итальянского Возрождения, действующим лицом целого ряда литературных диалогов, лицом, которому посвящены произведения итальянских гуманистов.
Этот почти экстравагантный поборник латинского красноречия в его классической форме выступает в «Диалоге» Л. Бруни хулителем триумвиров «народного» (итальянского) языка. «Клянусь Гераклом», совсем в духе древнего римлянина восклицает Н. Никколи, «я отдал бы все ваши книжонки за одно лишь письмо Цицерона, за одну лишь песнь Вергилия». Данте он обвиняет в недостаточно учености, поскольку тот неправильно истолковал одну из фраз Вергилия, а Катона изобразил седобородым старцем, хотя тот покончил с собой, когда ему
