Бывшие. Когда ты ушел, я осталась одна - Аля Полякова
— Да. Сегодня стоит две операции, а завтра буду выписывать Городецкого. И возьму себе пару выходных, нужно прийти в себя, — говорю задумчиво.
Каждая встреча с Даниилом в стенах клиники похожа на лобовое столкновение по встречке. Ни увернуться, ни спастись. А еще эти встречи похожи на битву. Мы как два противника на ринге пытаемся друг друга уколоть, пока только словесно, но может и до рукоприкладства дойдет. Иногда у меня, например, возникает нестерпимое желание заехать чем-нибудь тяжелым по его смазливой миллиардерской физиономии. Устала. Хочу, чтобы он, наконец, уехал, а я вернулась к своей привычной скучной жизни без этих эмоциональных качелей и нервов.
Пусть уезжает… Может быть, без его удушающего присутствия рядом, я действительно рискну посмотреть другими глазами на Соболева, который вроде как даже начал оказывать мне какие-то знаки внимания.
Вздохнув, ловлю на себе изучающий взгляд Веры.
— У тебя все нормально? — спрашивает участливо.
— Что у меня может быть не в нормально? — улыбаюсь широко и открыто, как давно научилась, чтобы скрывать внутреннюю боль.
— Ты просто знай, что если нужно выговориться — я всегда рядом, — говорит Вера тихо. — И задницу надрать если кому-то надо, я тоже могу…
Я усмехаюсь. Надрать задницу в своем положении Вера может разве что котенку. Ну или Шахову. Тот как ручной у нее с маленькой ладошки ест.
— Никому надирать задницу не надо, Вер. Но спасибо. Я буду иметь ввиду. Все, что мне надо, это чтобы Городецкий уехал.
Почему он до сих пор болтается в клинике, я ума не приложу. Уже давно мог свалить под наблюдение какого-то древнего профессора, который мне несколько раз звонил, уточняя детали его обследований. Ну, то есть, без медицинской помощи он бы точно не остался. И без шлюх тоже. Одна такая приходила несколько дней назад его «проведать». Рыжая, ноги от ушей, грудь из узкого платья вываливается…
Валя и Оля ей мысленно едва глаза не повыкалывали… Хоть в чем-то мы с ними сошлись. Я весьма недружелюбно ворвалась к Городецкому в палату, когда эта фифа была там с ним (на стуле сидела, а не у него на коленях, слава богу), и велела покинуть помещение, потому что часы приема уже завершились. На самом деле, нет, конечно. Эти правила не для вип-пациентов, но рыжая об этом все равно не знала, а Данил лишь улыбнулся и пожал плечами — мол, рыжая, ничего не могу с этим поделать. Такие правила.
Под моим подающим взглядом, фифа поцеловала Даню в щеку и ушла. А я, игнорируя насмешливый взгляд бывшего, тоже выскочила за дверь. Не хотелось оставаться с ним наедине после того, как воочию увидела одну из его подружек…
Почему мысль о том, что Даниил спит с этой рыжей сексбомбой подняла тогда в душе настоящий ураган я не хочу задумываться. Все и так слишком сложно.
На автомате провожу две несложные плановые операции. Потом иду к Городецкому. Привычное дело — за две недели уже свыклась с постоянными столкновениями с прошлым, от которого так отчаянно бежала, но сегодня мне почему-то особенно неспокойно.
Возможно потому, что я знаю — это последний вечер Данила в клинике. И с большой вероятностью мы с ним больше никогда не увидимся. Может быть, еще через десять лет. У него к тому времени будут дети и жена, а я… У меня тоже кто-нибудь обязательно будет. Хотя бы Жирок.
Перед дверью в его палату глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. Даю шанс сердцу успокоиться, но куда там — оно неистово бьется на холостых, грозя пробить грудную клетку.
— Здравствуйте, пациент Городецкий, — говорю громко, с бравадой распахивая дверь. И тут же осекаюсь.
Даня стоит с голым торсом в одних штанах (ох уж эти его рельефные кубики и бугры) и спокойно упаковывает дорожную сумку. Поворачивает ко мне голову, отчего на его глаза падает прядь темных волос. Губы растягиваются в легкой улыбке.
— Привет, Кать.
— Ты куда? — вырывается у меня на выдохе. — Я тебя не выписывала.
— Я поговорил с Шаховым. Он в курсе. Мне надо ехать. Дела.
— Я твой лечащий врач! Не Шахов.
Даниил насмешливо улыбается. Мы оба понимаем, что моя роль — не больше чем условность. Если Тимур дал добро на выписку, я ничего не могу поделать…
Да и зачем? Я же все время твердила, что хочу, чтобы Городецкий, наконец, уехал. Вот он уезжает. Я должна радоваться.
Застегнув молнию на сумке, Данил выпрямляется. Мои глаза в произвольном порядке выхватывают еще не до конца зажившую рану на боку. Шнурок на поясе его треников. Перевязанную руку. Кубики пресса. Размах плеч…
В груди тянет от неприятного ощущения. Спазмом скручивает живот. Воздуха становится отчаянно мало.
Тяжело сглотнув, прижимаю к себе никому не нужную медкарту. Будто она в состоянии защитить меня от его одуряющей сексуальности, которая сейчас рубит наповал.
— Будешь скучать? — спрашивает Даня. Но на этот раз в голосе нет привычной иронии. Он спрашивает будто бы серьезно.
— На твое место придет другой пациент, — выдавливаю сипло.
Уголки его губ снова приподнимаются в подобии улыбки. Словно, чего-то подобного он от меня и ожидал.
Он делает шаг ко мне, потом еще один. Я отступаю пока за спиной не оказывается дверь, которую я так некстати закрыла.
— А я буду, — говорит мягко. Его глаза гипнотизируют мои губы, которые мне теперь отчаянно хочется облизать.
Я молчу, не в силах встретиться с ним взглядом. Опустив голову, смотрю на шею, на которой двигается его кадык, когда он глотает, и на подбородок, на котором уже начинается пробиваться щетина.
— Ты сказала, что в клинике не поощряют отношения персонала с пациентами, — произносит Городецкий хрипло. Его пальцы внезапно обхватывают мой подбородок, запрокидывая голову. — Технически я больше не твой пациент.
— Ты мой бывший муж, — шепчу я. — Я не поощряю отношения с бывшими.
Даня мягко смеется, наступает, так что его обнаженная грудь теперь упирается в мою, скрытую больничной формой.
— Тогда оттолкни меня.
Я тяжело дышу. Голова идет кругом. Конечно, я должна его оттолкнуть. Это будет правильно. Я не дура, чтобы наступать на одни и те же грабли снова…
— Не отталкиваешь? — Городецкий, как истинный джентльмен, выжидает несколько секунд. — Тогда и не держи.
И прижимается своими губами к моим, опаляя мой рот жгучим поцелуем.
Глава 10
Катя
Городецкий целует меня.
Целует. А я его не отталкиваю.
Этот поцелуй может разрушить мою привычную жизнь. Может стереть выстроенные за долгие годы стены в пыль. Может поставить
