Подарок на свадьбу бывшего - Диана Рымарь
На заднем фоне слышится недовольный голос следователя:
— Больше не нужно себя оговаривать, Мариам Вазгеновна. Надеюсь, вы представляете, сколько ресурсов было на вас потрачено, и все впустую… Если бы не плачевное состояние вашего супруга, мы могли бы вас задержать за дачу ложных показаний…
Хмыкаю про себя.
Похоже, следователю очень жаль лишаться выигрышного дела. Громкие овации проходят мимо него, как и новая звезда на погоны. Ведь оговорившая себя домохозяйка — совсем не то, что злыдня, совершившая покушение на мужа.
Ничего, он наверняка утешился той кучей денег, которая ему перепала по итогу. В этой стране все покупается и продается.
Перехватываю руку матери у адвоката, чувствую, как она дрожит.
— Спасибо, на этом, я полагаю, все? — спрашиваю у него.
— Да, да, — кивает он. — У полиции больше нет вопросов к вашей матери.
Тут бы ему и уйти, но он не спешит это делать.
Повисает неловкая пауза.
Адвокат топчется на месте, явно что-то обдумывая, поправляет очки и наконец решается:
— Хотел бы уточнить, Мариам Вазгеновна, если вам когда-то понадобится моя консультация, я готов помочь. Вот моя визитка…
Он суетливо сует ей в карман пиджака свою карточку, наклоняется ближе и добавляет вкрадчивым голосом:
— Можете звонить по личному номеру, в любое время. Я всегда к вашим услугам.
Мне не нравится это подобострастное отношение, записываю его мысленно в список кровопийц, готовых поживиться на чужом горе.
— Спасибо, это не понадобится, — резко отвечаю и крепче беру мать под руку.
Увожу ее из полицейского участка, чувствуя, как она все сильнее прижимается к моему боку.
Как только оказываемся на улице, под ярким весенним солнцем, мать останавливается и поворачивается ко мне. Глаза красные от слез, лицо осунувшееся.
— Сыночек, милый, я и не надеялась на твое участие в моей судьбе… Не знаю, чем заслужила…
Злюсь. Ну правильно, меня тоже записала в уроды, как и всех мужчин в нашей семье. Так, что ли? Но я ведь никогда не был с ней жесток, наоборот.
— Мам, я не один участвовал, — говорю, стараясь держать голос ровным.
Вывожу мать на парковку, где у черного джипа стоят Вазген и Ашот.
Они нервно переглядываются, когда замечают нас.
Мать бледнеет, видя их, тормозит на месте, будто идти дальше не хочет. Будто собственных сыновей боится.
Пытаюсь вести ее вперед, она сопротивляется, упирается.
— Стыдно мне, сыночек, не пойду… Как я им в глаза смотреть буду после всего…
Вазген с Ашотом, видимо, устают ждать и подходят сами.
Окружают мать, заговаривают почти одновременно, с трудом сдерживая эмоции:
— Мама, что ж ты к нам не обратилась раньше?
— Мамочка, что ж ты от него к нам не сбежала? Мы бы тебя забрали, с нами бы жила, горя не знала…
Мать плачет навзрыд, не знает, как реагировать на эту неожиданную поддержку. Плечи трясутся от рыданий.
— Я думала, вы меня возненавидите после всего… Простите! Простите меня, слабую, никчемную…
Все трое обнимаем ее одновременно, и впервые за много лет я чувствую что-то похожее на семейное тепло.
Я долго злился на мать, долго давился яростью и ненавистью. Но все прошло. Теперь, когда я знаю истинные мотивы ее поступков, никакого гнева не осталось. В мою душу пришел мир, а вместе с ним желание ее защитить.
— Мы любим тебя, мама. Мы никому больше не позволим тебя обидеть, — говорю я, и братья кивают.
Сейчас как никогда мы едины.
* * *
Арнак
Вечер.
Загородный особняк Меликянов.
Подвал.
Прохожу в подвальную комнату, соседствующую с винным погребом. Раньше тут хранили всякий ненужный хлам — старую мебель, коробки с детскими игрушками, которые жалко выбросить, спортивный инвентарь, запыленные картины в тяжелых рамах, чемоданы с мертвым грузом воспоминаний.
Собственно… с тех пор ничего особенно не изменилось.
Нет, вещи убрали, конечно.
Но поместили сюда хлам другого рода.
Биологический.
Комната теперь напоминает больничную палату, только без малейшего намека на уют. Узкая металлическая кровать с тонким матрасом, явно не предназначенным для комфорта. Яркий белый свет от люминесцентных ламп режет глаза, создавая резкие тени. Капельница на треноге, медицинское оборудование для ухода за лежачими больными, комод с лекарствами.
Пахнет тут тоже не розами — чем-то кислым, затхлым. Ароматы влажного подвала не перебить никакими дезинфицирующими средствами.
В этой комнате щебечет над своим пациентом медсестра Любочка. Поправляет ему подушку, нарочно наклоняясь так, чтобы он мог любоваться ее декольте. А тот будто с головой собрался в это декольте нырнуть, счастливо там поплавать и порезвиться. Глаза у него горят похотливым огнем, несмотря на парализованное тело.
— Кхм, кхм, — привлекаю внимание кашлем. — Здравствуй, папа.
Оба поворачиваются ко мне. Точнее, поворачивается только Любовь, отец как лежал без движения, так и лежит. Но взгляд теперь направлен в мою сторону, и в нем мелькает что-то похожее на страх.
— Любовь, вы уволены, — сообщаю громоподобным голосом.
Надо видеть, как расстраивается медсестра. Губы надуваются, никакой силиконовой подкачки не нужно. Глаза округляются от возмущения.
Она с яростью бросает на пол полотенце, которым вытирала со лба отца пот, потом недовольно фыркает и выбегает из комнаты, стуча каблуками по бетонному полу.
— Ч-ч-что д-д-делаешь? З-з-зачем-м-м… — лепечет отец.
К нему вернулась сносная речь, да. Однако не знаю, что он там себе повредил при падении, но теперь заикается. Возможно, из-за страха от пережитого. Или от понимания того, что прошлая жизнь навсегда потеряна.
Врач выдал нам тонны рекомендаций — занятия с физиотерапевтом и логопедом, массажи, лечебная физкультура. Обещал, что через полгода речь полностью восстановится.
Вот только никто с ним заниматься не будет.
Издевательски хмыкаю на его вопрос:
— Неужели ты всерьез думал, что я оставлю при тебе эту Барби с кровеносной системой? Чтобы она тебя, как младенца, своими титьками кормила? Ну уж нет…
Вижу, как у отца расширяются глаза, и с удовольствием замечаю в них нарастающий ужас.
— Д-д-договор… — лепечет он, пытаясь напомнить о наших условиях.
Отдельный дом, вышколенный персонал, все дела… Ага-ага!
Мне смешно. Серьезно.
— Какой такой договор? — очень натурально удивляюсь. — Не было никакого договора. Ты отдал генеральную доверенность Вазгену, старшему сыну, все как полагается, нотариус может подтвердить. Или не помнишь? Так все записано. Теперь все заботы о тебе на наше усмотрение, дорогой отец… И да, никакого отдельного дома тебе не видать, как и штаба подчиняющихся тебе слуг. Ты никем больше управлять не будешь. Ни-кем!
— Г-г-говнюк… — выдавливает он сквозь зубы.
