Подарок на свадьбу бывшего - Диана Рымарь
Лампа над головой снова мигает, отбрасывая странные тени на ее лицо.
Я шумно вздыхаю, спрашиваю:
— Чему этому? Поясни.
Она качает головой, словно отгоняет мысли, и в глазах у нее появляется что-то теплое, материнское — то, чего я не видел уже много лет.
— Неважно… Ты не грусти, Арнак, мальчик мой. Ты же в Испанию ездил, к Рите? Малышку видел? Как они, все хорошо?
От ее тона — такого спокойного, заботливого — у меня внутри что-то сжимается. Когда она последний раз спрашивала о моих делах? А вопросов о внучке я вообще не ожидал, учитывая, что она сделала.
— С Ритой и Миленой все в порядке, — отвечаю кратко.
Мать улыбается, и морщинки в уголках глаз расправляются.
— Вот и отлично. Обратно к ним езжай, ты им нужен. А тут и без тебя разберутся, будь со своей семьей.
Сказать, что я ошарашен ее предложением, все равно что ничего не сказать.
Поднимаю левую бровь в удивлении.
Мать тем временем продолжает:
— Вазген с Ашотом компанию отца как-то продадут, поделят, твою часть тебе пришлют. А я как-то тут, как-то сама… Обо мне не надо беспокоиться. Я доверенность на свое имущество напишу, а доля отца к ним по наследству перейдет. Разделите деньги его проклятые и мои тоже, вам на всю жизнь хватит, еще и внукам останется. Поди, уже схоронили его? А я как-то в тюрьме поживу… Ты за меня не волнуйся, мне и тут хорошо будет.
Никогда в здравом уме никому на этом свете не пришла бы идея, что в тюрьме хорошо. Но даже не это высказывание матери коробит. Она уже отца мысленно похоронила.
— Мам, отец жив! — решаю ее просветить.
— К-к-как это жив?! — Ее лицо перекашивает.
От былого спокойствия и умиротворения во взгляде и голосе не остается и следа. Мать выглядит так, будто ее сейчас хватит инфаркт. Руки начинают дрожать, она хватается за край стола.
Неужели ей даже никто не сказал?
С удивлением спрашиваю:
— Неужели ни Ашот, ни Вазген не пришли, не проведали тебя, не объяснили ситуацию?
Лампа над головой снова противно мигает, и в этом неровном свете лицо матери кажется еще более осунувшимся. Она поджимает губы, и я вижу, как напрягаются мышцы ее челюсти.
— Ты первый, — тихо произносит она и горько пожимает плечами.
От этих слов у меня внутри что-то болезненно сжимается. Неужели братья совсем отмахнулись от нее? Да, мать натворила дел, но все-таки… Она их родила, вырастила.
А я все равно не могу понять, как так вышло. Барабаню пальцами по железному столу.
— Мам, а следователь тоже не просветил? Как так?
Она качает головой, и седые пряди выбиваются из хвоста.
— Следователь только показания с меня снял, и все…
И все про нее забыли.
И все на нее забили…
Оставили гнить в этих серых стенах, даже не удосужившись сообщить, что отец жив.
На суде объявили бы, что ли, что судят не за убийство, а за покушение?
— Мам, кто твой адвокат? Почему он не выполняет работу…
— Я отказалась от адвоката, — пожимает она плечами.
Обалдеть не встать, она всерьез собралась провести остаток жизни в тюрьме. А следователь, по ходу дела, собрался за ее счет продвинуться по службе, звезды на погоны получить, раз засадил такую опасную преступницу.
Мама вдруг подается вперед, голос у нее становится слабым, она почти шепчет:
— Как же он мог выжить, я же сама видела, как он там без движения лежал. Чистосердечное написала… Он не должен был выжить! Я скинула его со второго этажа на стеклянный столик.
От того, как она это произносит: без злобы, даже с каким-то удивлением, у меня мурашки по коже. Она правда думала, что убила его. И готовилась отвечать за убийство.
— Врачи сейчас пытаются что-то сделать, но… — говорю я, подбирая слова. — У него сломан позвоночник, он не может двигать ничем ниже головы, и, возможно из-за отека мозга, он не может говорить. Речевой аппарат не работает… Только моргает, и все.
Я внутренне содрогаюсь, вспоминая, как навещал его в больнице.
Отец теперь овощ. Кабачок…
Мать слушает, не отрываясь глядя на меня. В ее глазах мелькает что-то странное — не сожаление, не радость. Что-то другое.
— Моргает? — усмехается она горько. — Для него и это много.
Такой холод в голосе…
Я откидываюсь на спинку стула, морщусь от очередного скрипа.
— Мам, да как ты вообще смогла это сделать? — До сих пор недоумеваю. — Отец ведь такой здоровый был, как ты смогла его скинуть? Как получилось?
Она выпрямляется, и я вижу, как что-то меняется в ее осанке. Плечи расправляются, подбородок чуть приподнимается.
— Здоровый, да не больше моего гнева…
— Чем же он так тебя достал, мам?
Когда я задавал ей этот вопрос, и не думал, что она выльет на меня столько всего.
— Ты знаешь, я ведь не хотела выходить за твоего отца…
Мать смотрит на меня стеклянными глазами.
Она будто сейчас не передо мной сидит, а в прошлое проваливается.
Голос становится каким-то отстраненным, словно она рассказывает чужую историю. А может, ей так легче просто?
Я замираю, прибитый ее признанием. Понимаю, что душу раскрывает и, возможно, впервые так откровенна со мной.
Мать тем временем продолжает:
— Видела, что грубый, злой… Артур мне с первого взгляда не понравился. А отец сказал, что мне такой и нужен, чтобы в узде держал, чтобы я по наклонной не пошла. А я ведь девочка нецелованная была, когда выходила замуж. Какая наклонная?
Она вопрошает это и смотрит на меня с такой обидой, будто это я отдал ее в восемнадцать замуж за нелюбимого.
В глазах появляется страдание и какая-то детская беззащитность, которую я не видел в ней никогда.
Слушаю это и не знаю, что сказать. Горло словно перехватывает. Бабка с дедом у меня, конечно, не образец подражания, но чтоб такое…
— Он меня до появления вас бил жестоко, потом Вазгена маленького бил, а вас с Ашотом я бить не дала, сердце кровью обливалось. У Вазгена потом много раз прощения просила, что не уберегла, но он так и не простил. А потом я все на себя принимала, все на себя… Потакала самодурству Артура, позволяла с собой такое творить…
От ее слов меня будто током ударяет. Неужели вправду все эти годы?..
— Мам, что ты такое говоришь? Я ни разу не видел, чтобы он тебя бил! Зачем ты врешь?
Говорю это и понимаю, что не врет. А поверить сложно. Как я мог этого не замечать? Как
