В разводе. У него вторая семья - Тая Шелест
В ее светлых глазах такая обреченность, что мне хочется обнять эту несчастную, прижать к себе и уверить, что всё будет хорошо. Но, что-то подсказывает, мне не поверят.
Тут нужно что-то более убедительное. И не мне ее утешать. Мои слова останутся только словами. До того, как ударили последствия, Вера Семеновна свято верила, что делает все правильно. А по факту - сама же рушила свою семью и семью сына заодно.
— Бабуль, ну ты даешь, — вздыхаю девчонки, а я качаю головой.
Своей обидной ремаркой про деньги она так и последних родных внучек от себя отвернет. И придется коротать жизнь одной в лесной избушке, как бабке Ёжке. Кота разве что завести, или собачку для разнообразия...
Напряженно сглатываю, внезапно понимая, что не так уж далеко ушла от своей бывшей свекрови. Разве что меня мое положение вполне устраивает.
— Ну а что, неправда? — она поднимает голову, смотрит на них тоскливо.
— Конечно, правда, бабуль, — отзывается Надя с сарказмом. — Ты всегда права. Никогда даже не сомневаешься в собственной правоте!
Выразительно смотрю на дочь, и та замолкает. Не время для ссор. Сколько можно уже? Вера Семеновна - старая женщина, какой смысл ей что-то доказывать теперь? Отбрехивается она так, по привычке, давит на жалость. Но и сама прекрасно понимает, куда ее завели все ее авантюры.
Это видно невооруженным взглядом.
— А вот и папа! — Вера смотрит в конец коридора.
Там открываются створки грузового лифта. Я вижу Елисея, и моё сердце ухает в пропасть...
Его катят на кресле - каталке.
Рядом со мной судорожно вздыхает бывшая свекровь. Девочки перестают дышать, глядя на отца. Его внешний вид не дает усомниться в том, что мужчина очень плох. Лицо опухло, кожа нездорового оттенка, глаз почти не видно из-под потяжелевших век. И весь он, откинувшийся на спинку кресла, смотрится жуткой исковерканной копией себя прежнего.
Как он довел себя до такого состояния?? Что случилось?
Он нас не видит, глаза закрыты. Санитары завозят его в палату и аккуратно перекладывают на постель.
Мы заходим туда. Свекровь всхлипывает, зажав рот ладонью. Девчонки держатся за руки до побелевших пальцев.
— Сынок, — шепчет женщина, еле сдерживая рвущиеся наружу слезы, — сынок, как же так, а?
Вера обнимает ее за плечи.
— Тише, бабуль, тише. Это же его клиника, починят, всё будет хорошо.
Мужчина открывает глаза. Бледная больничная пижама висит на нём, как будто не по размеру.
Яркие голубые радужки светятся на бледном лице.
— А вы что тут делаете все? — шепчет он удивленно. — Кто вас позвал сюда? Мама, Аля?
Вера Семеновна смотрит на него повлажневшими глазами, ее губы дрожат.
— Это клиника твоего отца, сынок, и он знает обо всём, что тут происходит.
Мужчина переводит взгляд на меня, и на его губах появляется странная улыбка.
— И ты пришла ко мне тоже, Аля.
Киваю коротко.
— Привезла тебе пирожков с яблоками. Ты ведь любишь.
Он смотрит на меня с этой мягкой улыбкой, и мне становится не по себе.
— Я очень рад... правда, неприятно, что ты видишь меня таким... но я рад. Безумно. Не плачь мама, это ненадолго.
— Как тебя угораздило, сынок?
Мужчина неприязненно морщится.
— Бывает, мам, это мелочи жизни, не переживай. Бывает.
Свекровь кусает губы, а затем срывается на рыдания. Девчонки подхватывают ее под руки и уводят из палаты. Вере Семеновне нельзя так нервничать. Не после недавнего инсульта.
Елисей берет меня за руку. Его ладонь сухая и горячая, как будто он в лихорадке.
— Это будет самым лучшим раскладом для тебя, Аля, — смотрит на меня все с той же улыбкой, как будто сообщает что-то очень хорошее, — я больше не буду тебя доставать никогда. Потому что в здравом уме никогда не перестану так или иначе. Но жизнь расставила все по своим местам, не так ли? Я всё-таки оставлю тебя в покое. Но мне не страшно. Тебя и своих детей я обеспечу до конца жизни. Ты не будешь нуждаться ни в чем, моя родная. Ни ты, ни девчонки. Завещание уже написано...
47
— Зачем мне твое завещание? — мой голос становится похож на его – тихий, с хрипотцой. — Зачем, Лесь?
И эта дурацкая глупая его улыбка портит всё. Ну зачем он так улыбается? Зачем рвет мне сердце напополам? Не так я хотела расставаться, совсем не так...
Я хотела продолжать жить спокойно, зная наверняка, что он меня не оставит никогда. Ведь последние дни доказывал это с таким упорством… Но теперь я вижу, на самом деле вижу, что всё. Наши мытарства закончились. Маленькая трагедия подошла к финалу, в котором несчастны все… а этот дурак продолжает улыбаться, как блаженный.
— Ты разве не рада, Аля? — хмурит брови.
И даже это незначительное движение требует у него усилий. Лоб покрывается испариной, а дыхание тяжелеет.
— Чему радоваться?? Чему, идиот ты! Испортил всё, что мог, а сейчас думаешь, что меня порадуют какие-то деньги? Да плевать мне на них! Всегда было плевать!
— Я знаю, прости…
— И снова прости. Я не обиделась на тебя, Лесь, всё это время я страдала не от обиды, а от боли. Ты сердце мне сломал и душу на куски…
— Я отдал тебе почку, отдам и сердце. И душу тоже, если возьмешь, родная.
Закрываю глаза, которые щиплет от слёз. Все мое самообладание, все с таким трудом приобретенное спокойствие летит к чертям. Ну как же так, а?
— Макаров, чтоб тебя... чтоб тебя, Макаров! — я не кричу, только шепчу с нажимом, вкладывая в свои слова все эмоции, что накопились за много лет.
— Аля, не надо так, Аль, ну ты чего? — Елисей смотрит на меня с тревогой и пытается подняться.
Шагаю у нему, не позволяя.
— Лежи! — хриплю. — Не хватало еще, чтобы...
Чтобы что? Чтобы не стало хуже? Но куда уже хуже то? Всё, это предел, граница, конец... И лучше уже не будет тоже.
