В разводе. У него вторая семья - Тая Шелест
Смотрю в знакомый профиль и слушаю его хрипловатый голос.
Дети да. Это именно то, ради чего стоит жить и вывозить. Отличная альтернатива безделью.
— Ты теперь, как я, — улыбаюсь, — один, в разводе, с детьми-подростками и больной матерью на руках. И это теперь навсегда.
— Не говори так.
— М-м?
— Я стараюсь не думать, что у меня больше нет никакой надежды и нет никакого будущего с тобой. А ведь я до сих пор хочу состариться вместе, Аля. Наивная, глупая и дурацкая мечта, знаю. Но это всё, что у меня осталось. Не убивай её.
И я замолкаю. Кто я такая, чтобы запрещать кому-то мечтать?
Мы едем до моего дома неспешно. Елисей как будто специально тянет время, чтобы подольше остаться со мной наедине. Если закрыть глаза, отбросить все темные воспоминания, и просто представить, что ничего между нами не изменилось за все годы, то и правда, на душе появляется странная мечтательная легкость.
Но воспоминания... эти трагедии, как камни, что выстроили между нами огромную стену. И пусть Елисей бьется в нее головой до кровавых ран, ее не разбить. Ведь выстроил ее он сам. Тщательно, скрупулезно, старательно и долго.
И теперь она, как Великая Китайская - не разбить и не сломать. Разве что обойти. Но это крайне трудно даже представить.
Так что пусть помечтает. Мне не жалко.
Елисей привозит меня к дому, высаживает у входа на участок.
— Тебе нужен забор, — оглядывает пространство, — а то тут лес, дикие звери могут быть.
— Я не боюсь. Даже диких зверей.
— И всё же...
Пожимаю плечами и иду в дом.
Утром просыпаюсь от шума. Выглядываю в окно и вижу рабочих. Они размечают участок и уже начали устанавливать металлический штакетник. Со вздохом укладываюсь обратно и накрываю голову подушкой, чтобы немного доспать.
С этого дня началось... как будто открылся портал нереальной активности.
Люди от Елисея приезжали если не каждый день, то через день.
Сначала рабочие на фургоне с какими-то непонятными инструментами. Сразу после сообщения от бывшего «Я там к тебе послал кое-кого, не пугайся».
— У вас тут крыльцо прохудилось, видите, сваи проржавели? Нужно починить, чтобы не провалились и дом трещинами не пошел.
Потом другие рабочие. На этот раз с саженцами.
«Ты ведь любишь розы, Аля, я помню.»
И я стою на веранде, закутавшись в плед, наблюдая, как у моего нового забора появляется самый настоящий будущий розарий.
Еще через день за забором поставили фонарь, потом отремонтировали водостоки и выстлали дорожки, оформили участок и спилили пару сухих деревьев.
И я сначала сердилась на такое самоуправство, а потом просто махнула рукой. Однажды ему это просто надоест.
Не надоело. Это продолжалось месяц, и через месяц мой участок стал похож на картинку из журнала о люксовых ландшафтах. Кроме того, по мелочи наладили в доме то, чего я раньше не замечала: поменяли треснувшие откосы на окнах, запенили продуваемые подоконники, утеплили подвал, потому-то пол был холодным. Но холодным пол быть не перестал, и Елисей приказал сделать его теплым...
Пока я занимала себя походами по магазинам, прогулками на свежем воздухе и поездками к родителям, этот мужчина, как и обещал, делал мою жизнь лучше. Причем, как и обещал, не навязывая мне своего присутствия.
И это я ценила. И не забывала говорить спасибо каждый раз. Но на мои сообщения с благодарностями мужчина стандартно не отвечал. Ведь, как заявил однажды «он не заслуживает благодарности».
А ровно на тридцать первый день всё стихло.
И мне даже как-то непривычно было ощущать эту тишину вокруг. Привыкла, что рядом постоянно кто-то суетится, наводит удобство и красоту.
А на второй день мне позвонила Вера:
— Мам, папа в больнице. Какие-то проблемы с почкой. Поедешь с нами навестить?
46
Такие мужчины не умирают. Более того, они даже болеть не умеют. За все годы, что мы были вместе, Елисей ни разу не лежал в больнице. А если болел, то максимум простудой. И переносил ее всегда на ногах, потому что в офисе его заменить было некем.
А тут целая больница.
От этих больниц меня скоро будет тошнить еще на подходе.
Знакомая клиника пахнет цветами, и этот аромат теперь тоже ассоциируется с негативом, болью и потерями. А я от них в последнее время безумно устала. Но что поделать? Теперь это мои реалии, от которых не отмахнуться.
— Что стряслось? — спрашиваю у дочерей, встречаясь с ними на крыльце перед входом.
— Ему всю неделю было плохо, мы приезжали в гости пару раз. Я говорила, езжай в клинику. Но ты же его знаешь, всё отмахивался... а теперь вот. Мы сами узнали случайно. Бабуля позвонила...
— Вера Семеновна тоже тут?
Дочки кивают, и мы заходим в клинику. Визит обещает быть сложным.
Благо, мое душевное состояние за последние дни окончательно пришло в норму.
Палата мужа пуста, он на процедурах, как сообщила девушка у стойки информации.
Вера Семеновна сидит в коридоре, мрачно глядя перед собой и сжимая в руках свою любимую сумку от Шанель. С последней нашей встречи женщина знатно сдала: похудела, осунулась, взгляд потух, и даже пальцы без привычного яркого маникюра, а на лице ни грамма косметики. Теперь она и правда похожа на старуху.
Подходим к ней, здороваемся. Бывшая свекровь поднимает голову и смотрит на нас, как будто видит впервые. Затем ее взгляд проясняется, и на губах появляется некое подобие улыбки.
— Девочки... Аля. Место встречи изменить нельзя, да?
— Как вы себя чувствуете, Вера Семеновна? — спрашиваю без какого-либо подтекста, с искренней заботой.
Та пожимает плечами.
— Как видишь, расплачиваюсь за грехи. Расплата приходит рано или поздно, и вот она моя. Пришла. Проехалась катком.
— О чем вы?
Женщина вздыхает, ссутулившись.
— Сыну плохо... мальчики со мной не разговаривают почти, муж обвиняет во всём. Здоровье ушло. Я совсем одна.
— Ба, ну что ты такое говоришь? — хмурится Вера, усаживаясь с не рядом. — А мы?
— А вы слишком
