Развод. Временное перемирие - Лия Латте

— Дима… — голос сорвался. — А если это конец? Если завтра банки потребуют вернуть всё? Если дольщики пойдут в суды? Я же… я же признала вину. Юридически я дала им в руки заряженный пистолет.

Дмитрий сел рядом, но не касался меня. Он достал свой телефон.

— Нам нужно знать, — жестко сказал он. — Нельзя прятать голову в песок.

Он включил экран. Я зажмурилась.

— Акции упали на двадцать пять процентов, — констатировал он ровным голосом. — Торги остановлены биржей. Аналитики прогнозируют технический дефолт.

Я застонала, закрыв лицо руками.

— Я убила компанию. Папа строил её тридцать лет, а я убила её за тридцать минут.

— Ты спасла её от гнили, Катя.

— Гниль хотя бы держала стены! А теперь…

В этот момент мой телефон, который я положила на стол, ожил. Он не просто зазвонил — он заорал в тишине комнаты.

Я посмотрела на экран. Сердце пропустило удар.

Валерий Игнатьев.

— Это он, — прошептала я. — Он видел новости. Он звонит, чтобы отозвать поручительство. Это всё, Дима. Мы банкроты. Я нищая. И ты тоже, потому что поручился за меня.

Дмитрий побледнел, но кивнул на телефон.

— Ответь. Будь смелой до конца.

Я нажала кнопку ответа дрожащим пальцем.

— Д-да, Валерий Петрович…

— Ну здравствуй, героиня, — голос банкира был тяжелым, хриплым, без малейшей нотки тепла. — Я смотрел трансляцию. Всю, от начала до конца.

Я вжалась в диван, готовясь к удару.

— Вы… вы отзываете деньги? — спросила я, и из глаз брызнули слезы.

— Мой совет директоров в бешенстве, — продолжил он, игнорируя мой вопрос. — Они орут, что я спятил, когда дал тебе кредит. Акции на дне, риски зашкаливают. Юристы уже подготовили документы на арест твоих счетов.

Я перестала дышать.

— Но я их порвал, — вдруг сказал он.

— Что? — я не поверила своим ушам.

— Я порвал эти бумаги, Катя.

Слышно было, как он чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся.

— Знаешь… твой отец, Лешка… мы ведь дружили. И тогда, в девяносто шестом, он мне в глаза божился, что не виноват. Что это случайность. А я… я знал, что он врет. Я знал, что он откупился, но я молчал. Потому что мне было выгодно.

Он помолчал.

— Ты сегодня сделала то, что должен был сделать он двадцать лет назад. Ты смыла этот грех. Да, бизнес сейчас в жопе. Но бизнес мы поправим. А вот совесть… ее не купишь.

— Вы… вы остаетесь с нами? — выдохнула я.

— Я остаюсь. Я даю тебе карт-бланш, девочка. Разгребай это дерьмо. Плати людям. Строй свой «Горизонт». Если кто-то из кредиторов дернется — отправляй ко мне. Я объясню им, что такое репутация.

— Спасибо… — я зарыдала в трубку, уже не сдерживаясь. — Спасибо вам…

— Не реви, работай. Ты сильнее отца, Катя. Горжусь.

Гудки.

Я уронила телефон на ковер.

— Он остался… — прошептала я, глядя на Дмитрия сквозь пелену слез. — Дима, он остался! Мы живы!

И тут меня прорвало.

Это была истерика. Настоящая, неконтролируемая истерика облегчения. Я рыдала, содрогаясь всем телом, захлебываясь воздухом. Все напряжение последних месяцев — измены Кирилла, предательство бабушки, страх перед шприцем, ужас перед сценой — всё это выходило из меня сейчас.

Дмитрий подхватил меня, притянул к себе. Я уткнулась лицом в его свитер, мокрая от слез, дрожащая, жалкая.

— Тише, тише… — он гладил меня по спине, по волосам, целовал макушку. Его руки были сильными и надежными. — Всё закончилось. Ты справилась. Ты победила.

Я цеплялась за него, как утопающий. Он был моим якорем. Моим единственным реальным человеком в этом мире лжи.

Я подняла на него заплаканное лицо. Тушь размазалась, губы распухли. Я, наверное, была ужасна.

Но он смотрел на меня так, словно я была самым прекрасным существом на планете. С такой нежностью и болью, что у меня перехватило дыхание.

— Я люблю тебя, — вырвалось у меня.

Я не планировала это говорить. Это вышло само, вместе со слезами.

— Я люблю тебя, Дима. Если бы не ты… я бы сдохла. Я бы не вышла на эту сцену. Я бы ничего не смогла.

Он замер. В его глазах что-то вспыхнуло — темное, горячее.

— Катя… — он взял мое лицо в ладони, большими пальцами вытирая слезы с моих щек. — Я любил тебя, когда ты была женой Кирилла. Я любил тебя, когда ты ломала его. И сейчас… сейчас я люблю тебя больше жизни.

Он наклонился и поцеловал меня.

Этот поцелуй был соленым от моих слез. В нем не было техники, не было игры. В нем было отчаяние и огромное, всепоглощающее счастье двух людей, которые прошли через ад и выжили.

Я обняла его за шею, прижимаясь всем телом, желая раствориться в нем.

— Не отпускай меня, — шептала я ему в губы. — Пожалуйста, никогда не отпускай.

— Никогда, — ответил он. — Теперь мы всегда будем вместе. В горе и в радости. И в банкротстве, и в богатстве.

Мы рассмеялись сквозь слезы. И в этом смехе, тихом и усталом, было больше надежды, чем во всех пресс-конференциях мира.

Эпилог

Год спустя

Ветер с реки был свежим, по-осеннему колким, и пах мокрой листвой. Я стояла на смотровой площадке, опираясь руками на теплые деревянные перила, и смотрела вниз.

Там, где еще год назад был унылый пустырь, заросший бурьяном и огороженный ржавым забором, теперь кипела жизнь. Первые три корпуса жилого комплекса «Новый Горизонт» уже были сданы.

Светлые, воздушные фасады, огромные окна, в которых отражалось серое московское небо, зеленые крыши с настоящими кустами, которые уже начали желтеть. По дорожкам парка гуляли люди с колясками, дети носились на площадке, кто-то пил кофе на скамейке.

Это был не просто жилой комплекс. Это был город, построенный на честной земле. Без костей в фундаменте.

— О чем думаешь? — теплые руки легли мне на плечи, и я откинула голову назад, прижимаясь к широкой груди Дмитрия.

— О том, что папа был бы счастлив, — честно сказала я. — Это была его мечта.

— Ты сделала ее лучше, чем он мечтал, — Дмитрий поцеловал меня в макушку, уткнувшись носом в волосы. — Ты построила это честности.

Я повернулась к нему в кольце