Соседка снизу. Подарок на новый год - Настасья Райс
— Пойдем! — восторженно командует она, и ее тонкие пальцы тащат меня за собой по коридору решительно.
Я, взрослая женщина, которая еще пятнадцать минут назад готова была разорвать ее отца на части, теперь покорно плетусь за этим ураганом. Маленькая молния распахивает дверь в свою комнату — розово-сиреневый оазис, пахнущий конфетами и детством, — и буквально затаскивает меня внутрь.
Я даже опомниться не успеваю, как уже сижу на краю кровати, утопая в груде плюшевых игрушек. А Мия, тем временем, носясь по комнате, как заводной воробышек, взахлеб что-то бормочет:
— А это мой единорог Милли, она волшебная, а это домик для Барби, папа сам собирал, а тут мои рисунки, смотрите, а это…
Ее голос — звонкий, быстрый, полный безудержного энтузиазма — обрушивается на меня водопадом слов. И самое невероятное, что в этом хаосе, среди разбросанных кукол и фломастеров, та злая, сжатая пружина, что была у меня внутри, потихоньку-потихоньку начинает разжиматься.
Дверь открывается без стука, и в проеме, очерченном светом из коридора, появляется Мирослав. Он замирает на пороге, и его взгляд — тяжелый, уставший — скользит сначала по мне, сидящей в крепости из плюшевых игрушек, потом по Мие.
— Мия, не приставай к тёте, — произносит он голосом, в котором слышится знакомая родительская усталость, приправленная каплей стыда. — Дай человеку передохнуть.
— Ничего страшного, — отвечаю я, и моя улыбка получается натянутой, вымученной, будто я пытаюсь надеть маску, которая не по размеру. — Мы… знакомимся.
Он делает шаг в комнату, и я замечаю, как его футболка все еще темными пятнами прилипла к плечам и груди и снова ловлю себя на том, что отмечаю, как ткань обрисовывает рельеф мышц. Чертовски не к месту эти мысли, учитывая обстоятельства, но отключить их я не в силах.
— Вам приготовить что-нибудь выпить? — спрашивает он, и в его тоне прорывается деловая собранность, явно чуждая этой розовой обители. — Чай, кофе?
Внутри у меня все сжимается в один едкий комок. Господи, да мне бы сейчас стакан виски, чтобы хоть на минуту притупить это гнетущее чувство краха всех планов. Но вслух я лишь коротко усмехаюсь, сухо и безрадостно:
— Не отказалась бы от чего покрепче, — и, видя, как его взгляд становится настороженным, тут же добавляю: — Но кофе подойдёт. Черный. Без сахара.
— Хорошо, — кивает он, и в его глазах мелькает что-то похожее на понимание. — Пойдёмте на кухню. А ты, Мия, — он поворачивается к дочери, — приберись пока тут. Игрушки в коробку, фломастеры в пенал.
— Но, пап… — начинает она канючить, протягивая к нему руки.
— Давай, — произносит он мягко, но так, что в его интонации слышится не обсуждаемое окончательное решение. — Без разговоров.
Мия, надув губки, покорно начинает нехотя сгребать разбросанные кубики. Мирослав отступает от двери, давая мне пройти.
Заходим на кухню, и у меня на секунду перехватывает дыхание. Она просто нереально огромная. Светлая, с матовыми фасадами, барной стойкой и панорамным окном, за которым уже совсем стемнело и зажглись огни города. У меня возникает ощущение, что одна эта кухня по квадратам как вся моя скромная однушка. «Повезло же женщине, которая здесь хозяйничает, — проносится в голове горьковатая мысль. — Готовить в таком помещении — одно сплошное удовольствие».
Мирослав проходит к современной кофемашине, встроенной в шкаф. Его движения точные, выверенные, будто он не просто ставит чашку, а управляет сложным механизмом. Он нажимает кнопку, и аппарат с тихим шипением и урчанием оживает, наполняя воздух терпким, бодрящим ароматом свежего эспрессо.
— Извините еще раз за всю эту… ситуацию, — говорит он, не поворачиваясь, глядя, как темная струйка кофе наполняет фарфоровую чашку. В его голосе нет подобострастия, только усталое, тяжелое признание ответственности. — Мия еще ребенок. Решила устроить для Барби настоящий отпуск с озером. Фантазия у нее… богатая. Я… не уследил.
Он произносит это с таким горьким, уставшим выдохом, что становится ясно: эти слова — не оправдание, а констатация его собственного провала. Провала отца.
Я молчу, сжимая пальцы на холодной столешнице барной стойки. Потому что сказать мне абсолютно нечего. Любая фраза, даже самая нейтральная, будет звучать фальшиво. А если я открою рот, если дам волю тому клубку из злости, обиды и унижения, что клокочет у меня внутри, то рискую ляпнуть что-нибудь грубое и бесповоротное. И еще потому, что часть моего мозга, к собственному раздражению, продолжает анализировать его — его честность, его усталую ответственность, его… привлекательность. А вторая половина мозга яростно шипит на первую, напоминая, в каком положении мы оказались благодаря его «недосмотру». И какого черта вообще эти мысли лезут в голову, когда у меня там, этажом ниже, настоящий апокалипсис? Так что я просто молчу, глядя на его спину.
Мирослав ставит передо мной чашку с дымящимся черным эликсиром, от которого закружилась бы голова даже у самого отъявленного кофемана.
— Спасибо, — выдавливаю я, делая осторожный глоток. Обжигающе, горько и безумно вкусно. Наконец-то что-то идет не по сценарию судьбы-злодейки.
— Я уже вызвал аварийную службу, — голос Мира низкий, немного хриплый от усталости. Он опирается о стойку, и я невольно отмечаю, как мышцы на его предплечьях играют под кожей. Господи, Настя, да ты просто безнадежна! У тебя квартира превратилась в Венецию, а ты любуешься бицепсами виновника потопа!
— Прекрасные новости, — отвечаю я, стараясь сохранить остатки достоинства. — А то я уже вообразила, как мы с вами, словно герои ромкома, вычерпываем воду, обливая друг друга брызгами и случайно касаемся рук в самых неудачных моментах. — Шучу я, сама от себя не ожидая. Но значит не все потеряно.
На лице Мирослава проскальзывает почти улыбка. О, кажется, у него есть чувство юмора под всей этой броней вины и усталости. Это обнадеживает.
— Уверен, даже в этом случае мы справились бы, — парирует он. — Но, пожалуй, оставим водные процедуры для более подходящего случая.
В этот момент в кухню врывается ураган по имени Мия:
— Папа, а можно, тётя Настя останется с нами ночевать?
Мы с Мирославом замираем, как два преступника на месте преступления. Он смотрит на меня с извиняющимся ужасом. Я поднимаю бровь. Ну что ж, день явно задался.
— Мия! — его голос звучит предостерегающе.
— Ну па-а-ап! — слышится обиженный возглас. — У неё же там всё мокро! А мы её согреем!
Я отпиваю еще глоток кофе, чтобы скрыть набегающую улыбку. Чертов гений. Этот ребенок за пять минут
