Соседка снизу. Подарок на новый год - Настасья Райс
Соседка распахивает дверь так, что та с глухим стуком бьется о стену. На ее лице — готовый выплеснуться наружу ураган злобы. Но взгляд, скользнув по мне, натыкается на Мию. Девушка резко замирает, ее брови взлетают от удивления, а затем она недовольно хмурится.
— Проходите, — сквозь зубы произносит она, делая шаг назад, пропуская меня внутрь с таким видом, будто впускает в свое святилище прокаженного.
Я переступаю порог — и меня ударяет в лицо волной тяжелого, сырого воздуха, пахнущего мокрой штукатуркой и безнадежностью. Картина, открывшаяся взгляду, заставляет сердце упасть куда-то в ботинки. Белоснежные натяжные потолки в прихожей и гостиной провисли громадными, безобразными пузырями. Обои, нежно-серые с едва заметным узором, вздулись пузырями. Находиться здесь не просто неприятно — это опасно и душу выворачивает от вида этого внезапного упадка.
Мы с Мией в своей квартире отделались, в сущности, испорченным настроением и мокрым полом. А здесь… здесь был только что законченный ремонт, и теперь он уничтожен.
— Меня зовут Мирослав, — представляюсь я, с трудом отрывая взгляд от разбухшей стены.
— Анастасия, — отрезает она, и в этом имени слышится столько затаенной обиды и недовольства, что кажется, будто воздух от этого звенит.
— Приятно познакомиться, жаль, что в таких условиях, — искренне признаюсь я, и тут же ловлю на себе ее взгляд — серый, холодный, как лед в февральской луже, полный немого вопроса: «И это всё, что ты можешь сказать?». — Всю финансовую часть я беру на себя, — сразу, без раздумий, выпаливаю я, понимая, что любые оправдания здесь будут звучать как насмешка. — Все ремонтные работы, все материалы.
— По-другому и быть не может, — фыркает Настя, еще плотнее скрещивая руки на груди в защитной позе. Ее пальцы с идеальным маникюром впиваются в предплечья. Я абсолютно уверен, что не будь с нами Мии, ее сдержанность лопнула бы, и меня бы покрыли трехэтажным, душераздирающим матом.
— Я сейчас вызову службу, чтобы откачали воду с натяжных потолков и просушили помещение, — говорю я. — Тут невозможно будет находиться, не то что уснуть. У вас есть где переночевать? А утром разберемся с остальным. Сначала — экстренная просушка.
Настя, дослушав меня, громко и беспомощно вздыхает. Звук этот — не просто раздражение, а целая история усталости, отчаяния и крушения планов.
— Не беспокойтесь об этом, я как-нибудь разберусь, — резко высказывается она, отводя взгляд в сторону вздувшихся обоев. — Занимайтесь лучше устранением проблемы.
— Тётя, оставайтесь у нас! — неожиданно подает голосок Мия. Она смотрит на Настю с такой искренней надеждой, что та невольно отступает на шаг. — Папа приготовит блинчики в знак извинения. А еще даст сгущёнку! — серьезным тоном, как опытный дипломат, заключает дочь.
Уголки губ Насти непроизвольно приподнимаются, и на ее лице, словно луч солнца сквозь грозовую тучу, проступает короткая, но настоящая улыбка.
— Ты очень милая, но я останусь здесь, — произносит она, и в голосе появляется несвойственная ей до этого мягкость.
— Пожа-а-алуйста! — не унимается Мия, растягивая слово и складывая ручки в умоляющем жесте.
— Рыбка, так нельзя, тётя же нас совсем не знает, — пытаюсь я объяснить ребенку на ее языке, но сам ловлю себя на мысли, что предложение дочери не лишено странной логики.
— Познакомимся! — быстро, как будто это самый очевидный выход из положения, отвечает дочка, и ее синие глаза смотрят на нас с безграничным доверием к этому миру.
Между нами повисает густое молчание. Я обдумываю ситуацию. С одной стороны — безумие. С другой — если Настя побудет у нас и приглядит за Мией, пока я буду разбираться с аварийной службой… Это было бы не просто удобно, а идеально.
— Давайте… сделаем так, — осторожно начинаю я, ловя на себе удивленный взгляд Насти. — Вы посидите у нас, пока я вызову и размещу здесь мастеров? Хотя бы пару часов. Вам же всё равно сейчас тут делать нечего, только нервничать.
Настя молчит. Ее взгляд мечется: то на меня — оценивающий, недоверчивый, то на Мию — смягчающий, то на стены — наполняющийся новой волной тоски. Она думает мучительно долго, эти несколько секунд растягиваются в вечность. Вздыхает еще раз, уже не так резко, а с обреченностью.
— Ладно, — наконец произносит она, и в этом слове слышится капитуляция перед обстоятельствами и детским обаянием. — Только если… блинчики будут со сгущёнкой. Как обещали.
3 глава
Иду следом за Мирославом в его квартиру, и каждый шаг отдается в висках тяжелым, горьким эхом. Боже правый, да в каком же дурацком романе я оказалась? Неужели можно поверить, что со мной может приключиться такое?
Видимо, этот год, и без того щедрый на пинки, решил окончательно отыграться на мне, выдав на прощание такой изощренный номер. И все это — с циничной, просто издевательской точностью. Я только-только закончила этот бесконечный ремонт, вложив в него все силы, нервы и последние деньги. Вчера с чувством выполненного долга перевела очередной платеж по ипотеке, с тоской глядя, как с карты уходит круглая сумма. И теперь у меня в кошельке осталось ровно столько, чтобы купить продукты на несколько салатов и бутылку шампанского — для грустного одиночного новогоднего стола.
Я понимаю, логически я понимаю, что всю финансовую сторону этого кошмара придется взвалить на свои плечи Мирославу. Виноват-то он, в конце концов. Но глубоко внутри, под грудой рациональных доводов, сидит мерзкий, холодный комок унижения. Унижения оттого, что я, самостоятельная взрослая женщина, оказалась в положении жертвы, вынужденной принимать помощь от незнакомого мужчины. Оттого, что моя новенькая, пахнущая свежей краской и надеждами квартира превратилась в жалкую, промокшую развалюху. Этот осадок на дне души густой, липкий и противный, как эта самая вода, сочащаяся с потолка.
— Прошу, — пропускает меня Мир в квартиру, и я переступаю порог, все еще ощущая под ногами зыбкую почву нереальности происходящего.
Прохожу мимо Мирослава и вынуждена отметить, что с виду он сложен прекрасно. Широкие плечи, узкие бедра, спортивная фигура, читается даже под мятой футболкой. Движения плавные, уверенные. Жаль только, что познакомились мы при таких обстоятельствах — я в роли разъяренной фурии, он — в роли виноватого. Хотя… даже злость не помешала мне заметить его пронзительные серо-зеленые глаза, в которых сейчас плещется целая буря эмоций — усталость, вина, ответственность. Смотрит он прямо, открыто, без тени трусости или желания увильнуть. Это, по крайней мере, вызывает уважение.
Но у
