Соседка снизу. Подарок на новый год - Настасья Райс
Поворачиваюсь и вижу в проеме кухонной двери стоит Мир. Руки у него в карманах джинсов, но поза не расслабленная. Вся его фигура излучает напряжение. Взгляд у него не просто строгий, он холодный, отточенный, как клинок. Это тот самый взгляд «уральской стали», который я видела в первый день, но сейчас в нём нет даже намека на ту оттепель, что была последние сутки. Его челюсти сжаты так, что видны выступающие жесткие мускулы на скулах. Мирослав смотрит прямо на меня, не отводя глаз, и в этом взгляде читается не просто неодобрение. Там предупреждение, граница, неприступная, ледяная стена, возведенная мгновенно.
В густой тишине раздаются три коротких, оглушительно громких сигнала микроволновки, оповещая, что молоко готово.
Мир медленно переводит взгляд на кружку, потом обратно на меня. Его лицо, каменная маска.
— Зайди потом в мой кабинет, — произносит он ровным, безжизненным тоном, который хуже любого крика. Он слегка кивает в сторону пачки какао на столе.
И, не дожидаясь ответа, разворачивается и уходит. Шаги по коридору звучат тяжело, отчётливо, удаляясь и растворяясь за глухим щелчком двери кабинета.
Сижу, руки похолодели, веселый гул кухни, запах какао, тёплый свет всё это вдруг стало чужим и отстраненным, как картинка за стеклом. Мия смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в которых мелькает непонимание. А я понимаю только одно: я только что неосторожной фразой наступила на минное поле, о существовании которого даже не подозревала. И теперь предстоит разговор, от которого в животе холодеет.
Делаю какао на автомате: молоко, порошок. Помешиваю, не видя кружки, слыша только собственное неровное дыхание. Ставлю парящий напиток перед Мией.
— Можно мультики? — тихо просит она.
— Можно, солнышко, — отвечаю я, и мой голос звучит чужим, натянутым. Включаю планшет, ставлю мультфильм, и яркие краски оживают на экране, жутко диссонируя с моим внутренним состоянием.
Направляюсь к кабинету, а ноги будто свинцовые, каждый шаг отдается глухим стуком в висках. Иду, будто на эшафот. Не понимаю, за что такая смертная казнь. За вопрос? За любопытство? Руки предательски дрожат, и я сжимаю их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть как-то собраться. Сердце колотится где-то в горле, учащенный, панический стук, заглушающий все другие звуки. Почему такая атомная реакция? Что скрывается за этим ледяным щитом, что одно неосторожное слово вызывает такой ледниковый период? Не понимаю. Но и отступить уже не могу.
Останавливаюсь у тяжёлой, тёмной двери кабинета. Делаю несколько глубоких, прерывистых вдохов, пытаясь вобрать в себя хоть каплю его каменного спокойствия. Не выходит. «Не убьёт же он меня, в конце концов», — пытаюсь шуткой успокоить себя, но она отдаётся в пустоте внутри горькой иронией. Поднимаю дрожащую руку и толкаю дверь.
— Ты хотел поговорить? — выпаливаю моментально, едва переступив порог.
Мир стоит у панорамного окна, спиной ко мне, силуэт четко рисуется на фоне вечернего города.
— Закрой дверь и проходи, — говорит он, не оборачиваясь. Голос низкий, ровный, лишенный всяких интонаций. Это голос командира, отдающего приказ подчиненному.
Сердце сжимается в ледяной комок. Делаю, как сказано. Притворяю дверь с тихим щелчком и прохожу вглубь комнаты, ноги ведут меня к небольшому кожаному диванчику у стены. Сажусь на самый край, спина прямая, руки сцеплены на коленях в бессильном замке. Жду.
Спустя несколько секунд, которые растягиваются в вечность, Мир отрывается от окна. Подходит, не спеша, устраивается рядом на диване, но не близко. Между нами расстояние в полметра, но оно ощущается как пропасть. Мирослав садится, откидывается на спинку, закидывает ногу на ногу. Всё его тело всё ещё излучает ту же статичную, опасную напряженность. Он не смотрит на меня, а уставился в пустоту перед собой.
— Не делай больше так, — начинает Мир. — Не разговаривай с Мией о моей бывшей.
Он выдыхает это слово «бывшая» с таким леденящим презрением и окончательностью, будто стирает человека не только из своего прошлого, но и из лексикона. Он не говорит «о её матери». Просто «бывшая».
И от этого скудного, но невероятно емкого обозначения во мне вспыхивает не страх, а новый, жгучий, почти нездоровый интерес. Что же эта женщина сделала, что её имя стало табу, а статус низведен до безликого «бывшая»? Почему её нет ни на одной фотографии? Почему её память охраняется такой свирепой, мгновенной реакцией? Дыра в истории этой семьи из черной становится пульсирующей, зияющей раной, и мне, кажется, только что показали её краешек. И теперь, вопреки страху, хочется заглянуть в неё глубже, чтобы понять. Понять Мира. Понять ту боль, что скрывается за этой стальной броней.
— Я просто хотела узнать… — произношу я тихо, почти шёпотом, не в силах выдержать этот гнетущий взгляд, устремленный в пространство. — Без плохого умысла. И я…
Мир прерывает меня не словом, а движением. Он тяжело, как будто сбрасывая с плеч невидимую тяжесть, вздыхает. Этот вздох целая история усталости и давней боли. Затем медленно поворачивается ко мне, его движение плавное, но полное решимости. Его большая, теплая рука находит мой подбородок, пальцы мягко, но неумолимо разворачивают моё лицо к себе, заставляя встретиться со взглядом.
И я вижу перемену. Ледяная сталь в глазах растаяла, сменившись сложной смесью сожаления, усталости и чего-то, похожего на стыд.
— Я не хотел грубить, — говорит Мирослав, и голос теперь другой. Низкий, немного хриплый, но в нём появились те самые тёплые, бархатные обертоны, которые я слышала на кухне. Мир смотрит прямо в глаза, будто пытаясь донести что-то очень важное не словами, а этим взглядом. — Просто эта тема… она табу в этом доме.
В словах звучит предупреждение, выстраданное и горькое. Но в этой открытости, в этом смягчении, рождается новый вопрос, еще более настойчивый.
— Спрашивать «почему»… есть смысл? — осторожно выдыхаю я, боясь снова разрушить этот хрупкий мост.
Мирослав замирает на секунду, изучая моё лицо, будто ища в нём искренность. Потом уголки его губ медленно, почти нехотя, ползут вверх, образуя тень усталой, но настоящей улыбки.
— Спроси, — говорит он просто, и это звучит как абсолютное доверие.
— Почему?
Мир убирает руку с моего подбородка, и его взгляд снова становится сосредоточенным, но теперь не холодным, а погружённым вглубь себя. Несколько секунд в кабинете стоит тишина, наполненная только шумом мультика из-за двери. Он не подбирает слова, он собирает по кусочкам память, которую, кажется, давно запечатал в самый дальний и прочный сейф своей души.
Потом Мирослав начинает говорить.
