Непристойное Рождество - Тадж Сиктерат
Прежде чем я успеваю остановиться, я стучу в дверь ванной.
– Да? - зовет Эбби сквозь шум льющейся воды.
Я медленно толкаю дверь, сердце колотится в груди, когда я вхожу в ванную. Я вижу очертания ее тела за витражным стеклом душевой кабины, и у меня пересыхает в горле. Крепко сжимая рубашку в руке, я выдавливаю из себя оправдание:
– Я… я принес тебе чистую одежду.
– Спасибо! - кричит она.
Я киваю, хотя она меня не видит, и мой взгляд, против моей воли, скользит по очертаниям её тела. Я с трудом сглатываю, пытаясь сдержаться. Чёрт возьми, я же Божий человек!
Отчаянно желая уйти, прежде чем я сделаю что-нибудь, о чём потом пожалею, я бросаю рубашку на раковину и выхожу из ванной.
Сев на кровать, я прячу лицо за руками и издаю почти болезненный стон. Я никогда раньше так не желал женщину.
Наконец, дверь ванной открывается, и выходит Эбби, одетая только в рубашку, которую я оставил на раковине, и само осознание того, что на ней моя рубашка, действует на меня с невероятной силой.
Эбби долго стоит у двери в ванную, пока я не откашливаюсь и не постукиваю по кровати рядом с собой.
– Проходи, садись.
Она улыбается и подходит ко мне. Я никак не могу понять, как она может выглядеть такой невинной и чистой, даже после того, как совершила смертный грех.
Как только она садится, у Эбби урчит в животе, и я тихо проклинаю себя за то, что не спросил, голодна ли она. Я не из тех, кто приглашает гостей; очевидно, церковь не предназначена для общественных собраний и непринужденных бесед.
В отчаянии я делаю ей бутерброд и оставляю ее в комнате поесть, пока я совершаю последние обходы в церкви и запираю ее. К тому времени, как я возвращаюсь в комнату, Эбби уже спит в моей кровати.
Больше всего на свете мне хочется забраться под одеяло и уснуть рядом с ней, но я напоминаю себе, что не могу. Я Божий человек, она мне не жена, и в глазах Бога я не имею права наслаждаться близостью с женщиной, на которой не был женат.
В конце концов, я устраиваюсь на раскладном диване и через несколько часов просыпаюсь раньше нее. Я изо всех сил стараюсь вести себя тихо, пока собираюсь, изредка поглядывая на женщину, которую прячу.
К тому времени, как я открываю двери, полицейская машина уже припаркована перед церковью. У меня пересыхает в горле от этого вида, но я преодолеваю это неприятное чувство и натягиваю на губы доброжелательную улыбку, затем иду приветствовать мужчин, сидящих в машине.
– Доброе утро, господа, - говорю я, привлекая их внимание.
Оба офицера поворачиваются и смотрят на меня.
– Доброе утро, отец Николас, - приветствует меня тот, что постарше, и выходит из машины. – Приносим извинения за то, что приехали без предупреждения, но нам сказали, что главную подозреваемую в убийстве видели входящей в церковь.
Я киваю, стараясь выглядеть как можно более непринужденно. Да, я знаю, что покрывать женщину, которая убила человека, само по себе грех, но я искренне верю, что Эбби не должна нести ответственность за это ужасное преступление. Ей пришлось выбирать между своей жизнью и жизнью моего брата, и в конце концов она сделала правильный выбор.
– В доме Божьем рады каждому, - говорю я им. – Я ничего не знаю о вашей подозреваемой, но, как слуга Божий, я не имею права отказывать тем, кто ищет нашего Господа и спасителя.
Офицеры переглядываются, затем старший из них снова говорит.
– Если мы сейчас войдем в церковь и проверим каждую комнату, найдем ли мы там скрывающуюся женщину или нет?
– Нет, офицер, не найдете. В этом прекрасном здании живем только я и Бог, - вру я, не сводя с него глаз, и мой голос звучит так уверенно, что ложь звучит более чем убедительно даже для моих собственных ушей.
– Миллер, я не думаю, что священнику позволено лгать, особенно полиции. Я думаю, отец Николас говорит правду, - оживляется младший офицер, а старший хмыкает и кивает в знак согласия.
В конце концов, мы пожимаем друг другу руки, и оба офицера обещают навестить меня во время воскресной мессы. Я смотрю, как машина выезжает со стоянки и исчезает на дороге, затем возвращаюсь обратно в церковь. Войдя внутрь, я прижимаюсь спиной к двери и тяжело выдыхаю:
– Святая Мария, матерь Божья, - шепчу я, осознавая, что только что прикрыл убийцу.
Я не возвращаюсь в комнату, чтобы проверить Эбби. Мне нужно отвлечься, поэтому я сосредотачиваюсь на людях, которые приходят исповедаться, и с отвращением наблюдаю, как женщины, слишком старые для таких греховных мыслей, излагают свои самые сокровенные, самые темные фантазии.
Хуже всего то, что чем больше они говорят, чем дольше я слушаю их похотливые мысли, тем больше мои собственные всплывают на поверхность, и мне чрезвычайно трудно постоянно напоминать себе, что такие мысли нечисты. У меня вообще не должно их быть.
На этот раз мне хочется, чтобы день тянулся как можно дольше, но вечер наступает слишком быстро, и мне приходится закрывать дверь. Я даже дважды проверяю, действительно ли все заперто, прежде чем вернуться в свою комнату.
Когда я открываю дверь, мой взгляд сразу же натыкается на Эбби, сидящую на моей кровати. Она поворачивается и улыбается мне, совсем не похожая на опасную убийцу, которой она на самом деле является.
Мое сердце замирает от этой улыбки. Она смотрит на меня так, словно я - самое замечательное создание, которое она когда-либо видела. У меня такое чувство, будто я попал в рай и смотрю на ангела.
Я медленно подхожу к ней и сажусь:
– Тебе, наверное, скучно.
– Немного, - признается Эбби, и ее голос такой мягкий, такой манящий и чистый, что я не могу удержаться и тянусь к ней.
В тот момент, когда моя рука накрыла ее, я поняла, что нахожусь всего в одном шаге от совершения величайшего греха и получения билета в ад, но, глядя на нее, мне уже было все равно.
– У меня есть идея, - шепчу я, прежде чем успеваю отступить и встать, протягивая ей руку.
Эбби кладёт свою руку в мою и следует за
