Невеста не из того теста - Екатерина Мордвинцева
Слуги так и не нашли «крысу». Истерика Марисы испортила всё утро. Рихард, вежливо, но холодно попрощавшись, уехал гораздо раньше обычного, даже не остался на обед. Пятно на фраке, должно быть, доставляло ему немало дискомфорта.
Вечером того же дня Мартин явился ко мне на подоконник с видом полководца-победителя.
— Ну что? — самодовольно спросил он, поедая припасённое для него печенье. — Эффектно?
— Это была ты? — прошептала я, хотя ситуация и так была очевидна.
— Ну, я немного помог местной мышиной популяции сделать вылазку, — скромно потупился енот. — Одна пушистая особа оказалась весьма сговорчивой за кусочек сыра. А опрокинуть чашку — это уже само собой получилось. Хаос — моё второе имя!
Он был так горд собой, что я не удержалась и рассмеялась. Впервые за много дней.
— Они всё утро искали крысу, — сказала я, качая головой. — Мариса до сих пор не может прийти в себя.
— Прекрасно, — заключил Мартин. — Пусть знает, что не всё в этом мире вертится вокруг её персоны. А ледяной граф пусть почистит свой фрак. Так, что на повестке дня на завтра?
Я смотрела на этого наглого, прожорливого, невероятного зверька и чувствовала, как что-то внутри меня меняется. Обида и отчаяние никуда не делись, но к ним добавилось новое чувство — азарт. Маленькая, но победа. Возможность хоть как-то повлиять на ситуацию.
— Не знаю, — честно ответила я. — Но что-нибудь придумаем.
Мартин довольно прихрюкнул.
— Вот это настроение! Сегодня ты говоришь как настоящий сообщник. Теперь спи. Завтра нас ждёт новый день и новые возможности для… эм-м-м… творчества.
Он скрылся в ночи, оставив меня наедине с новыми мыслями. Я всё ещё была несчастной невестой, которую отвергли. Но теперь у меня был союзник. Очень странный, очень голодный, но невероятно эффективный.
И впервые за долгое время я легла спать с лёгким сердцем и улыбкой на губах. Месть, даже такая маленькая и нелепая, оказалась сладкой. Очень сладкой.
***
Неделя, что граф Рихард де Сайфорд не появлялся в нашем доме, тянулась мучительно долго. Для Кларисы и Марисы это время было наполнено тревожными сплетнями и догадками. Для отца — молчаливым беспокойством. Для меня же эти семь дней стали странной передышкой, временем, когда можно было перевести дух и… соскучиться по тому самому еноту, который наглым образом пропал вместе со своим хозяином.
Мартин не появлялся. Ни за булочками, ни с новыми планами мелких пакостей. Его отсутствие было звенящим, и я ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху в надежде услышать его насмешливый голос. Без своего мохнатого сообщника я снова начала чувствовать себя прежней Ясминой — одинокой, незаметной, забитой в угол.
Наступило воскресенье. После полудня, когда мы все сидели в гостиной, занимаясь кто рукоделием, кто чтением, послышался стук колес подъезжающей кареты. Не одной, а двух. Моё сердце ёкнуло. Мариса бросила пяльца и подлетела к окну.
— Это они! — прошептала она, и в её голосе звучала смесь надежды и страха. — Граф де Сайфорд! И… его родители.
Мачеха засуетилась, поправляя складки платья и приглаживая волосы.
— Быстро! Приведите себя в порядок! Арэн, твой жилет!
Отец нервно поднялся с кресла, его лицо было напряжённым. Я же осталась сидеть на своём месте, сжимая в руках забытое шитьё. Что бы это ни было, хорошего ждать не приходилось. Визит всей семьи де Сайфорд в такой день не сулил ничего обыденного. Или же они наконец решили назначить дату нашей с графом свадьбы?
В доме воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая лишь тяжёлыми, мерными шагами в прихожей. Наконец, дверь в гостиную распахнулась, и в комнату вошли сначала граф Вильям и графиня Изабелла.
Их лица были красноречивее любых слов. Граф Вильям выглядел на десять лет старше; его обычно добродушные черты были искажены суровой, почти гневной складкой у рта. Взгляд был устремлён куда-то в пол, будто ему было стыдно смотреть нам в глаза. Графиня Изабелла шла, гордо выпрямив спину, но её лицо было бледным, как мрамор, а губы сжаты в тонкую, неодобрительную линию. От них обоих веяло холодом, словно они принесли с собой зимнюю стужу. Они явно были не в восторге от предстоящего разговора.
А затем появился он.
Рихард де Сайфорд вошёл следом за родителями, и контраст был разительным. Если его родители были серы, как грозовая туча, то он сиял. Буквально. В его осанке, в развороте плеч, во взмахе руки, когда он снимал перчатку, читалась непоколебимая уверенность и… торжество. Его глаза, обычно холодные, горели каким-то внутренним огнём, сфокусированным и интенсивным. Он выглядел так, будто нашёл ответ на величайшую загадку вселенной.
— Мистер Гейтервус, миссис Гейтервус, — начал граф Вильям, и его голос звучал глухо, без привычной теплоты. — Простите за внезапный визит. Нам необходимо обсудить… важное дело.
— Конечно, граф, конечно! — залепетала Клариса, жестом приглашая их сесть. — Мы всегда рады гостям!
Все устроились. Я сидела в стороне, стараясь быть как можно меньше. Рихард занял место напротив Марисы, и его взгляд практически не отрывался от неё. В нём было что-то новое — не просто интерес, а собственничество. Мариса под этим взглядом расцветала, кокетливо опуская глазки, но в её позе читалась нервозность.
Неловкая пауза затягивалась. Наконец, Рихард прервал молчание. Он не стал обращаться к отцу, а говорил прямо, обращаясь ко всем, но глядя на Марису.
— Я не стану тратить ваше время на пустые церемонии, — заявил он, и его бархатный бас заполнил комнату, не оставляя места для возражений. — Прошедшая неделя дала мне время для глубоких размышлений. Время, чтобы прислушаться к своей природе, к голосу крови.
Он сделал паузу, давая своим словам проникнуть в сознание слушателей.
— Как вам известно, в нашей семье течёт кровь драконов. А драконы… драконы созданы для великих свершений и великих союзов. Мы рождены, чтобы находить своих истинных пар. Ту, что предназначена судьбой. — Сердце моё упало и замерло где-то в районе пяток. Я инстинктивно поняла, к чему он клонит. — Я долго искал, — продолжал Рихард, и его взгляд наконец оторвался от Марисы и скользнул по мне. В нём не было ни злобы, ни сожаления, лишь лёгкое, снисходительное недоумение, как будто он видел перед собой не человека, а некую абстрактную помеху. — И я ошибался. Я позволил себя убедить в том, что долг и традиция должны стоять
