Ты похищена пришельцем! - Элисса Тир
— Но что, если я ошиблась? — голос ее дрогнул. Это был ее самый глубокий страх, вырвавшийся наружу. Страх, что вся эта сказка — лишь побег сумасшедшей, и однажды она очнется в палате психбольницы, а Саша будет в детском доме. — Что, если я сломалась, и все это галлюцинация?
Аррион отстранился, взял ее лицо в свои ладони, заставил посмотреть на себя. Его золотые глаза были серьезны.
— Я реальность, Варя. Это, — он обвел рукой комнату, — реальность. Его смех — реальность. Боль в твоей спине, которую я разминал вчера — реальность. Кошмары — это тень прошлого. Она сильна, потому что ты долго жила в ней. Но она не имеет власти над твоим настоящим. Не здесь.
Он говорил с такой непоколебимой уверенностью, что ее страхи немного отступили, устыдившись. Но они не исчезли. Они затаились.
Следующий приступ настиг ее днем. Саша, обычно спокойный, капризничал, отказывался от еды, плакал без видимой причины. Логика подсказывала: режутся зубки, или животик. Но паника, знакомая и цепкая, шептала: «Ты плохая мать. Даже здесь, в идеальных условиях, ты не можешь с ним справиться. Он чувствует твою неуверенность. Ты все портишь».
Она ходила с ним по комнате, качала, пела дрожащим голосом, чувствуя, как нарастает отчаяние. Аррион наблюдал с другого конца комнаты, не вмешиваясь. Он давал ей пространство, но его присутствие было ощутимым, как всегда.
И когда Варя уже была готова разрыдаться вместе с сыном, он мягко сказал:
— Дай его мне.
Она, заливаясь слезами, передала ему Сашу. Аррион взял ребенка, прижал к плечу, начал медленно раскачиваться. Он что-то напевал. Набор низких, вибрирующих звуков, похожих на мурлыканье большой кошки. Саша затих почти мгновенно, его глазки стали тяжелыми.
— Видишь? — тихо сказал Аррион, глядя на нее поверх головы ребенка. — Это не ты. Это его тело растет, меняется, и ему неприятно. И мои вибрации помогают ему синхронизироваться, успокоиться. Это не твой провал. Это просто жизнь.
Он подошел и снова передал ей уже засыпающего Сашу. — Ты — его мать. Твое сердцебиение, твой запах — для него лучший якорь. Но даже у якоря есть предел. Иногда нужна помощь. И это нормально.
Варя стояла, держа сына, и слушала. Его слова не были пустым утешением. Они были объяснением. Признанием ее усилий и одновременно снятием с нее непосильной ноши всемогущества. Она не обязана была всегда и все знать, всегда и все уметь. Она могла просить о помощи. И ее больше за это не засмеют, не унизят.
Постепенно, день за днем, тени прошлого стали бледнеть. Они не исчезли совсем — раны души заживали долго. Но они больше не правили ею. Каждый раз, когда накатывал страх, она смотрела на Арриона. На его спокойное лицо. На его руки, которые могли быть невероятно сильными и бесконечно нежными. Она слушала смех Саши, который здесь звучал чаще, чем плач. Она касалась стен Дома, чувствуя их живой, теплый пульс.
И однажды, когда они сидели в обсерватории, а Саша ползал у них под ногами, пытаясь поймать ползающие по полу световые зайчики (еще одна «игрушка» от корабля), Варя сделала глубокий вдох и сказала то, чего боялась больше всего:
— Я боюсь, что недостойна такой любви.
Аррион обернулся к ней. Его лицо выразило легкое удивление.
— Любви? — переспросил он.
— Да. Всего этого. Твоего внимания. Этого Дома. Того, что ты для меня делаешь.
Он помолчал, глядя на Сашу, который с торжеством поймал-таки световой шар и заливисто рассмеялся.
— Ты думаешь, любовь — это награда? — спросил он наконец. — Приз за безупречность?
Варя растерялась:
— Ну в какой-то мере, да. Ее нужно заслужить.
— Нет, — сказал он твердо. — Любовь — это не награда. Это столкновение двух сущностей, которые находят друг в друге отклик. Ты не должна быть совершенной. Я тоже не совершенен. Я могу быть чересчур терпеливым. Иногда я слишком погружен в созерцание вселенной и могу пропустить что-то важное здесь и сейчас. Видишь?
Он улыбнулся, и в его улыбке не было ни капли снисхождения. Было лишь принятие их общей, человеческой (и не совсем человеческой) неидеальности.
— Я не люблю тебя «за» что-то, Варя. Я люблю тебя «несмотря ни на что». Со всеми твоими страхами, шрамами, сомнениями. Потому что они — часть тебя. Часть той целой, живой, дышащей души, чей зов я услышал сквозь световые годы. И ради которой готов был ждать еще столько же. — Он взял ее руку, прижал к своей груди, где под комбинезоном билось его сердце. — Ты не должна ничего заслуживать. Ты уже есть. И для меня этого более чем достаточно.
Варя смотрела на него, и в этот момент все окончательно встало на свои места. Окончательно щелкнуло. Не в голове. В той самой душе, о которой он говорил.
Она не знала, достойна она или нет. Это было неважно. Он выбрал ее. А она выбрала его. И этот выбор, добровольный, осознанный, продиктованный зовом сердца, и был той самой основой, на которой все держалось.
Эпилог
Дом у звезд
То, что Варя считала годом, было скорее ощущением. Время на корабле текло иначе, подчиняясь не вращению планет, а ритму их маленькой семьи. Но по земным меркам прошел примерно год. Год чудес, исцеления и тихой, глубокой радости.
Саша больше не был беспомощным комочком. Он был крепким, любознательным карапузом с ямочками на щеках и большими, доверчивыми глазами, в которых отражались звезды. Он научился ходить, или, скорее, бегать, в специальном отсеке с пониженной гравитацией, где его первые неуверенные шаги превращались в забавные, парящие прыжки под восторженный смех матери и одобрительный взгляд Арриона.
Дом продолжал подстраиваться под них. Появилась комната, которую Варя в шутку называла «игровой вселенной». Там пол мог становиться мягким, как пух, или упругим, как батут; стены проецировали меняющиеся пейзажи: от подводного мира до вершин гор; а с потолка иногда падали мягкие, светящиеся шарики, которые можно было ловить и бросать. Здесь Саша проводил большую часть своего «бодрствования», исследуя мир безопасно и с бесконечным восторгом.
Варя тоже изменилась. Не только внешне, хотя следы усталости и стресса давно стерлись, уступив место здоровому румянцу и блеску в глазах. Изменилось ее внутреннее состояние. Она больше не вздрагивала от резких звуков (здесь
